— Про меня что-то говорят? — спросил я, возвращая пустую миску.

— По двору разное говорят. Мне приказано тебя стеречь, вот я и стерегу.

Я хмыкнул и попросил дать тряпицу, чтобы умыться, и получил вместе с ней кусок полотна для рук. После еды мысли стали яснее.

Пока меня везли, я успел тысячу раз пожалеть о лишнем движении. Перед царем надо говорить о живом Иване, которому посланник вцепился в одежду, и о том, кто дал чужеземцу такое право. Стоило начать с оправданий, и весь разбор свелся бы к тому, насколько сильно я толкнул человека. Свою силу я рассчитал скверно, здесь спорить было не о чем. Зато причина, по которой я поднял руку, сомнений у меня не вызывала.

К вечеру пришел Бельский. Караульный поднялся, пропустил его в клетушку и прикрыл дверь. Богдан остановился передо мной, разглядел дорожную грязь на подоле, потертые запястья, коротко велел показать руки. Я развернул ладони.

— Цел, — сказал я. — В пути обходились сносно.

— Хорошо. Государю о твоем приезде доложили. Завтра спросят.

Он сел на край лавки, оставив между нами место для шапки. От его шубы пахло морозом. Я впервые заметил, как много в бороде Бельского седых волос.

— Речи твои князь записал, — продолжил он. — Повторять мне все незачем. Скажи лучше, понимаешь ли, отчего Государь гневен?

— Посланник погиб, послы съезд остановили.

— И сына его теперь подменным царевичем кличут. Государю это всего обиднее.

Богдан вынул из рукавицы зацепившуюся нитку и бросил на пол.

— Королевские люди требуют отдать тебя им. Пишут, что римлянин усомнился в царевиче, а ты за то его убил. Государю выходит ответ держать и за сына, и за тебя.

— Так ведь царевича и вправду за самозванца принять хотели. Сперва при всех оговорили, потом руками держать принялись. Мне на что смотреть следовало?

Бельский поднял на меня глаза. Кажется я слишком громко это сказал, и все же от своих слов отступать не стал.

— Вот об этом Государю и скажу. Он меня к сыну приставил. Я его приказ помню.

— Помни и то, перед кем стоять будешь, — ответил Богдан. — Службу свою объясняй, государю указа не чини. Милость от него получишь, коли рассудит пожаловать. Требовать ее с него опасно.

После его ухода я долго сидел на лавке, прислушиваясь к шагам за дверью. О том, как заслужить милость, не думалось. Удар посохом, лекарская отрава, убитый помощник, теперь ссора у печи — сколько еще раз мне надо будет вовремя успеть? Ивану полагалось умереть. Я вмешался, он выжил, а опасности продолжали возникать одна за другой.

На дороге я отмахивался от мысли, что история упорно добивается своего. Здесь, в затхлой клетушке, она казалась до неприятного правдоподобной. Если бы меня задержали у дверей на несколько вдохов, царевич мог снова удариться поврежденной головой. После этого любые рассуждения о случайностях пришлось бы вести над другим телом.

Я встал, несколько раз прошел от лавки до двери и обратно, пока караульный не спросил, чего мне надобно. Попросил еще воды. Когда он принес ковш, я выпил и лег, подложив под голову свернутый кафтан. Завтра надо добиться, чтобы меня вернули к Ивану. Для этого стоило хотя бы выспаться.

После утренней службы меня повели к государю. Я умылся, надел чистую рубаху из дорожного узла и попросил караульного поправить ворот: правая рука после сна затекла, пальцы слушались плохо. Он помог.

В сенях дожидались двое служилых с заснеженными шапками в руках. Один о чем-то упрашивал второго, поминая жену и оставленную в деревне рожь. Когда привели меня, оба умолкли. Я встал у стены и принялся разминать пальцы. Сначала мизинец, потом безымянный, пока в ладони не восстановилась чувствительность. Занятие было глупое, зато полезнее попыток угадать, что сейчас произойдет.

Бельский вышел за мной. Провел мимо стоявшего у двери человека, показал, где остановиться. Я поклонился, выпрямился и увидел Государя за столом. В комнате было жарко, возле окна дьяк разбирал привезенные бумаги.

— Сухой, — произнес Грозный, некоторое время разглядывая меня. — Ты сына моего беречь поставлен. А мне пишут, посланника римского убил.

— Да, от моей руки погиб, Государь.

— Кто велел?

— Я сам вступился.

Грозный перевел взгляд на Бельского и снова на меня.

— О том, что сам, ты Елецкому сказывал. Ныне меня слушай. Кто тебе прежде о посланнике говорил? Кому его смерть надобна была?

Я назвал разговор, в котором Елецкий предупреждал о московских слухах, и объяснил, что о расправе речи никто не заводил. Государь дослушал, однако по его лицу было понятно, что такой ответ он и предполагал.

Мне захотелось выложить все разом, пока позволяли. Я заставил себя перевести дыхание.

— Государь, о том, как посланник упал, все записано. Толкнул я. Приказа твоего сына на то не было. Позволь сказать, отчего я к нему подошел.

— Говори.

— Он Ивана Ивановича самозванцем назвал. Перед князем, перед послами, перед чужими людьми. Потом за одежду схватил. Твоего сына, Государь. Меня при нем для чего поставили? Коня подвести я умею. А коли на него руку подняли, я и за него вступиться должен. Как никак опричник, хоть и бывший.

Слова прозвучали резко. Богдан чуть повернул голову, и я понял, что он ждет: сейчас поправлюсь, смягчу, попрошу простить дерзость. Но я смотрел на Государя.

— Самозванцем назвал, говоришь? — переспросил Грозный. — Так ты за одно слово человека жизни лишил?

— За слово ему князь Елецкий ответил бы. Я подошел, когда он царевича коснутья решил. Иван Иванович уйти хотел, а его за плечо схватили. Я должен был стоять да ждать, пока отпустит?

Государь резко подался вперед.

— Ты у меня спрашиваешь?

— Ответ держу, Государь.

Я поклонился, давая ему время услышать меня. Сердце билось часто, под рубахой выступил пот. Мне хотелось, чтобы царь услышал самое важное, даже если за это придется получить еще раз посохом.

— Твой сын пошатнулся. Ему с той головой еще раз упасть — до дому могли живым не довезти. Я и оттащил посланника.

Грозный побагровел. Он прижал ладонь к столу, потом медленно убрал ее на колено. Бельский опустил глаза. В комнате стало слышно, как дьяк обтирает перо о лоскут.

Я понимал, куда попал своими словами. О старой ране царевича здесь помнили все. Я сам стоял у его постели, когда государь приходил смотреть, переживет ли сын очередной приступ. Напомнить о той голове означало напомнить и о его руке с посохом.

Отступать теперь было поздно. Я мог бы заговорить о тесноте, толмаче, лавке, смягчить сказанное десятком подробностей. Вместо этого выпрямился и ждал следующего вопроса.

Грозный спросил:

— А посланник с чего моего сына за подменного счел?

— Слухи о смерти услышал. Говорил, что Иван Иванович от твоей руки погиб.

Бельский поднял взгляд на царя. Дьяк отложил перо. Я произнес только то, что передал толмач на съезде, однако здесь эти слова прозвучали иначе. Мне хотелось пить, аж во рту пересохло.

Государь долго смотрел на меня.

— И ты тем словам…

— Я живого царевича привез, — осмелился я перебить Государя. — Рядом с ним ехал, в дороге ему помогал. Елецкий его перед послами представил. Как же мне было чужие россказни за правду принять?

Грозный встал. Я успел заметить, как Богдан убрал руки за спину. Царь прошел вдоль стола, остановился возле дьяка, взглянул на разложенные листы. Я развернулся к нему всем телом, сохраняя расстояние.

— Значит, ты один сыну моему верный слуга, — сказал он. — Все прочие стояли, а Сухой заступился?

— Кто ближе стоял, тот и поспел, государь. Я возле него был.

Грозный обернулся. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Я опустил глаза только тогда, когда он подошел ближе. Подставлять царю неподвижный вызывающий взгляд годилось разве что человеку, которому наскучило жить.

— Чего ж тогда о своей вине пишешь? — спросил он. — Раз всю службу исправно справил?

— Силы лишней приложил. Когда пальцы его разжал, мог на месте удержать. А я оттолкнул.