Единственное, что никак не укладывалось в головах моих знакомых — как мы трое вообще стали общаться. И это вполне логично, учитывая все слагаемые, но вся правда была в том, что нам комфортно вместе; мы никогда никого не осуждаем, не считаем себя особенными и не завидуем — мне кажется, этого достаточно для того, чтобы наслаждаться обществом друг друга. Хотя Элька периодически кривилась в присутствии Дорика, называя его «убогим», но это не заставляло меня отказываться от дружбы с ним: мне парень нравился.

— Знаешь, каждый раз, как ты ешь эту дрянь, мне становится дурно, — притворно ворчит подруга.

Слева от меня из ниоткуда материализуется Дорофей, и мы с ним отбиваем друг другу кулачок — тоже ритуал.

— Я же молчу, когда ты напихиваешься своим шпинатом или — прости, Господи — рукколой, — фыркаю. — Кстати, у нас во дворе кто-то сгрыз половину газона на площадке — не твоих рук дело?

Дорик задорно смеётся — по-моему, впервые в жизни — пока Элька шутливо впечатывает наманикюренный кулак в моё плечо, и мы плетёмся дальше.

Первой парой у нас антикризисное управление, которую ведёт весьма специфичный преподаватель; нет, он не самодур — точнее, не самодура — и не ставит дурацких условий для сдачи предмета в сессию. Как бы так сформулировать… В общем, просто представьте, что мисс Мира однажды сняла свою корону и сказала: «А пойду-ка я в универ преподавателем!». На парах Натальи Эдуардовны Ковалевской всегда была стопроцентная посещаемость — ещё бы, она ведь щеголяет в таких нарядах, в которых лично мне было бы стыдно даже в зеркале показаться. Платья хоть и были до колен, зато с таким вырезом, что даже её коллеги-мужчины, которым «далеко не шешнадцать», в присутствии Ковалевской чистили пёрышки.

Я за глаза называла её Колокольней: и так не маленькая девочка, а уж если каблуки напялит — к ней вообще без стремянки подойти нельзя.

С моими-то ста шестьюдесятью пятью сантиметрами против её ста семидесяти девяти — и это без десяти сантиметровой шпильки.

Все первые ряды в ярусной аудитории заняты парнями — чтоб был лучший ракурс для обозрения «арбузной бахчи» Натальи Эдуардовны; мы с Элькой переглядываемся и прыскаем со смеху: сегодня снова все в слюнях утопнем. Хоть бы тазики с собой таскали, что ли. Наша тройка взбирается на галёрку и занимается кто чем: Эля влезает в Инстаграм, чтобы проверить, сколько человек сегодня оценили её салат из брокколи, сельдерея и помидор-черри — даже произносить противно, не то, что есть; Дорик обложился книгами по антикризисному управлению и заодно шерстил чей-то труд по радиоэлектронике — Костинский у нас мультизадачный парень; ну а я для разнообразия решила послушать лекцию о санации предприятий — прошло уже четыре месяца, как мы изучаем эту дисциплину, а я так толком и не поняла её сути.

Вид первых рядов напрочь отбивал всю охоту даже смотреть в сторону преподавателя.

Сегодня Наталья Эдуардовна была в особенно хорошем расположении духа — настолько, что даже уделила внимание нашей галёрке; назвав фамилию Дорика, который устремляет на неё безразличный взгляд — наверно, единственный из всех парней равнодушен к её внешним данным — она задаёт вопрос по своему предмету. Спроси она об этом меня, я бы просто похлопала глазами, потому что для меня её вопрос — просто набор слов на суахили. Но Дорика это ничуть не смущает; он без заминки выдаёт ей правильный ответ, словно справочное бюро — нужную информацию, на что Ковалевская удовлетворённо кивает и рассыпается похвалами. Костинский остаётся совершенно равнодушен к её словам и возвращается к своей книге, как ни в чём не бывало.

Порой его безразличное отношение меня до чёртиков пугает.

А порой… Кому надо продать душу, чтобы относиться ко всему так же спокойно?

После пар, когда мы втроём счастливые тащимся по домам — ну, то есть, Элька и Дорик домой, а взрослым надо на работу — замечаю у ворот знакомый серебристый кабриолет; чуть присев на капот, осматривался по сторонам тот самый брюнет, которого я вчера самую малость изгваздала бензином.

Резко торможу и хватаю Эльку за руку.

— Кто это? — шепчу ей на ухо, будто парень может меня услышать.

— Ты, мать, с луны свалилась или где? — прицокивает языком подруга. — Да это ж Филипп Воронов, сын влиятельного нефтяного магната. Он и сам владеет сетью очень дорогих мебельных магазинов, хотя всего на два года старше нас с тобой.

— Вот же ж… — чуть прикусываю ноготь большого пальца.

Нет, я, конечно, догадывалась, что он важная шишка, но чтоб настолько… Как это ещё меня не уволили с волчьим билетом за то, что я испортила его наверняка дорогущую рубашку? Так ведь богатеи обычно решают свои проблемы — избавляются ото всех, кто им не угоден? За этим он приехал сюда? Чтобы публично обвинить меня и сказать, что я уволена? Вот уж дудки!

Мысленно закатываю рукава и сама направляюсь в его сторону — нужно сразу расставить все точки над «i», чтоб потом не было никаких неожиданностей.

— Ты что удумала, малахольная?! — пищит за моей спиной Элька. — Стой!

Но я не сбавляю шаг ни на секунду и останавливаюсь только перед лицом «противника»; Воронов окидывает меня безразличным взглядом, явно считая, что серая мышь не достойна его внимания, и отворачивается. Но это нисколько не заглушает мой пыл и желание спустить красавчика с небес на землю.

— Послушайте, мистер, — складываю руки на груди и наконец-то привлекаю его внимание. — Если вы думаете, что я позволю распоряжаться моей жизнью, то вы глубоко заблуждаетесь. Я ведь не специально это сделала и к тому же извинилась за свой поступок — чего ещё вы от меня хотите?

Пару секунд он внимательно изучает моё лицо, а после его собственное немного светлеет — он только понял, о чём я говорю? Да до него, как до утки — на пятидесятые сутки…

— Привет, Фил! — слышу за спиной голос Натальи Эдуардовны; вот она обходит меня, чтобы стать рядом с Вороновым, и я вижу на её лице довольную улыбку. — Я освободилась, так что можем ехать!

Мой рот приоткрывается, когда до меня доходит вся соль ситуации: он не по мою душу приехал, а всего лишь закадрил моего препода.

Вот же идиотка!

— То есть, вы не… — начинаю и тут же тушуюсь под его взглядом.

— В следующий раз думай, прежде чем открывать свой маленький симпатичный ротик, — с высокомерной ухмылкой роняет. — А то, не ровен час, сбудутся все твои самые худшие опасения.

Он чуть отталкивает меня в сторону, чтобы помочь Ковалевской сесть в машину и сам садится за руль; в каждом его движении такая хищная грация, что я испытываю одновременно и восхищение, и страх. Ещё секунда, и машина срывается с места, унося с собой мой позор.

Но не весь.

— Это что сейчас было?! — шипит на ухо подошедшая подруга. — Совсем сбрендила?! Таким тоном с Вороновым разговаривают только раз — потом не могут говорить вовсе! А ты ещё и накинулась на него с упрёками при всём честном народе! Где твой хвалёный ум и выдержка?