– Что ж, начинайте демонстрацию, – и, достав сигарету, закурил.

И не ошибся. Демонстрационная программа сидела в головах спецназовцев не хуже, чем таблица умножения у выпускника средней школы. Командир подразделения отдавал команды, а бойцы их выполняли. Команды предназначались больше для гостей, чем для участников, те ориентировались и без них. Построившись в квадрат, спецназовцы синхронно демонстрировали умение владеть оружием в рукопашном бою.

– Ну и гадость! – думал Комбат, глядя на отполированные до зеркального блеска штыки. – Они бы еще ребятам бантики на шею повязали, как котам на выставке!

Новенький, не выбеленный потом и солнцем камуфляж, приводил Комбата в бешенство. Куртка, которую он надел, пахла сыростью и уксусом.

Так скованно он не ощущал себя даже в гражданском костюме с запонками, галстуком и заколкой.

Рука сама собой потянулась к воротнику и расстегнула лишнюю пуговицу.

Сверкающие штыки автоматов под крики вонзались в прохладный весенний воздух, со свистом рассекали его. Это было чем-то вроде разминки, ритуального танца, который должен предшествовать представлению. Убедившись, что ребята выдрессированы как следует, Комбат переключил свое внимание на японцев. Те пытались изобразить на своих лицах бесстрастность, но скука проступала даже через маски безразличия.

«Ни хрена с вами не станет, – подумал Комбат, – посмотрите этот балет».

Командир вновь построил подразделение в шеренги. Массовка закончилась, наступило время «солистов». Двое парней вышли из строя, сбросили гимнастерки, тельняшки, оставшись с голым торсом. У одного из них на плече красовалась двухцветная татуировка – морда тигра, выполненная синим и красным. При каждом движении парня морда тигра меняла выражение. То хищно оскаливались клыки, то суживались глаза. Стоило ему напрячься, как тут же глаза хищного животного открывались шире и дергались уши.

Татуировка заинтересовала японцев куда больше, чем то, что этот парень умел делать. Двое гостей зашушукались. Четверо из спецназовцев, самые низкорослые, хотя рост у них был сантиметров сто восемьдесят, установили обрезки половых досок на подставках и отбежали в стороны.

– Хак! – крик слился с треском досок мгновенно ощетинившихся желтыми щепками, причем удары были нанесены так молниеносно, что подставки даже не качнулись.

После обломки досок передали японцам, чтобы те убедились – нигде нет никаких надпилов и сучков. Нормальная древесина, которую нормальный человек не сможет сломить даже ударом ноги. Один из японцев, высокий, с немного европейскими чертами лица, улыбнувшись краешком губ, вернул обломок доски длиной сантиметров двадцать пять спецназовцам и с легким акцентом, по-русски поинтересовался:

– А нельзя ли и его разломать?

На мгновение воцарилось замешательство.

Командир подразделения не знал, по силам ли это его ребятам. Если бы еще сорок, тридцать пять сантиметров, а так… Но желание гостя должно быть законом. Подставки сдвинули, доска с неровным правым краем была установлена, и спецназовец смотрел на нее, сосредоточившись секунд пятнадцать, будто бы пробовал проломить ее взглядом.

Затем сделал несколько взмахов рукой, все быстрее и быстрее, ребро ладони, словно острие топора, ударило по доске. Парень не сумел скрыть гримасу боли на лице. Губы чуть побелели, а вот ладонь тут же налилась краской и распухла. Доска осталась целой и лишь вздрогнула.

Чиновник Совета безопасности лишь растерянно улыбался:

– И человеческим возможностям есть предел.

Комбат аккуратно пристроил сигарету на деревянный стол – так, чтобы огонек оказался в воздухе, гасить пожалел и, подперев ее, чтобы не катилась, зажигалкой, подошел к спецназовцу.

– Покажи-ка руку.

– Все нормально, товарищ майор.

– Покажи.

– Да я хоть сейчас снова, товарищ майор!

Быстро ощупав ладонь, Рублев распорядился:

– В санчасть!

Японец, предложивший трюк с доской, улыбался, глядя прямо в глаза Комбату.

– А сам-то ты сможешь? – абсолютно не собираясь этого говорить, спросил Комбат.

Японец слегка растерялся. –, – Есть кому перевести? – спросил Комбат и, не дожидаясь, поманил японца пальцем.

Гордость того оказалась уязвлена, и он поднялся. Шагнул навстречу Комбату. Несколько секунд они смотрели друг на друга, испытывая терпение и нервы.

– Пожалуйста, – Рублев отошел в сторону.

Японец встал, расставив ноги на ширине плеч, прикрыл глаза.

«Словно молится», – подумал Рублев, глядя на широкую ладонь с коротко подстриженными ногтями.

Японец поднял руку совсем не высоко. Как она мелькнула, Борис Рублев даже не заметил. Обломок доски треснул ровно посередине. Щепок почти не было, словно его перекусили гигантскими ножницами. Второй обломок, забытый всеми, бывший чуть короче первого, валялся на земле.

Японец дунул на ребро ладони и смахнул с нее маленькие, как опилки, кусочки дерева. Кожа его даже не покраснела.

– Ребята, положите-ка это, – Рублев поддел ногой обломок доски, который был чуть короче того, который сломал японец.

Представление выбивалось из накатанной колеи. Но это и придавало ему зрелищности. Доску установили на подставках. Комбат словно бы прижал ее взглядом. Он давно уже не проделывал таких штук и даже немного сомневался, удастся ли. Но желание поставить японца на место было большим, чем природная осторожность. Молча, не проронив ни звука. Комбат сделал круговое движение рукой и обрушил ладонь на обрубок доски. Та не переломилась – уж слишком короткой была, – но разлетелась на щепки. Рублев даже не взглянул на японца, вернулся к столу, взял недокуренную сигарету, щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся.

– Продолжайте, – не поворачиваясь к командиру лицом, скомандовал Комбат.

Теперь он знал, если до этого спецназовцы присматривались к нему с сомнением, то с этого момента, что он им ни скажет, будет исполнено без малейших сомнений в душе, будет исполнено не только потому, что он старший по званию, но из уважения.

Дошла очередь до кирпичей. Двое других ребят вышли на выложенную свежим дерном площадку. Стопка хорошо обожженного облицовочного кирпича, поблескивавшего глянцевыми боками, краснела на солнце.

– Крах! Крах!

Кирпичи были разбиты о головы. Следом за ними крошились бетонные плитки, насыпалось на брезентовую плащ-палатку битое бутылочное стекло. Спецназовцы рядком ложились на него голыми спинами и по ним в сапогах пробегали их товарищи.

Комбат перехватил на себе взгляд японца, предложившего сломать доску.

«Чего пялишься? – подумал Борис Рублев, выбивая из короткого окурка тлевший табак и впечатывая его каблуком в мягкую траву. – Каратист ты долбаный!»

Японец хитро улыбался, наверняка приготовив на будущее еще одну гадость.

– Все, перекур на десять минут! – Рублев хлопнул в ладоши и поднялся. – Что там у вас дальше в программе? – шепотом поинтересовался он у командира. – Рукопашный бой в сценическом варианте? – усмехнулся Рублев. – А гири и штанги из папье-маше поднимать не будете?

Лейтенанту понравилась искренность Рублева.

– Нет, до этого еще не дошли, товарищ майор.

Ловко вы доску-то с первого удара в щепки!

– На это ума не надо, – нахмурился Комбат, – но япошку этого я на место поставил. Чего хотел, то и получил.

– А если бы не получилось? – с придыханием поинтересовался спецназовец.

– Я бы эту доску ему на голове разломал.

Лейтенант так и не понял, шутит ли Рублев или говорит серьезно, такая уж у него была манера изъясняться, которая не раз ставила в тупик и врагов, и друзей. Скажет – толком не поймешь, а как сделает, все ахнут.

Во время перекура к площадке подъехал джип. Двое японцев сели в него и укатили. Причем, уехали один низкорослый в очках, из тех двоих, которых Комбат про себя окрестил «технарями», и высокий, сильный, с виду самый молодой из всех.

– С кем это они поехали?

– С полковником Рапопортом.

– А чем он у вас занимается? – Комбат впервые слышал эту фамилию.