Кальве не прикасался к двери. Он стоял в шаге от неё, засунув руки в карманы сюртука, и смотрел. На серебряный круг посередине. На кованые петли. На щель под порогом, из которой тянуло солёным свежим воздухом.
Потом закрыл глаза.
Я видела, как он прислушивается. Наклонив голову, чуть приоткрыв рот. Как человек, который пытается расслышать мелодию за стеной. Шорох волн по песку. Накатывает — отступает. Накатывает — отступает.
Он открыл глаза.
— Двести одиннадцать лет назад, — произнес Кальве медленно. — Из городского реестра исчезла Улица Трёх Лун. Примерно тогда же, если верить старым хроникам, в Лавьере перестали появляться «странные гости». Люди из ниоткуда. В хрониках их называли «пришлыми с дороги». Их было много, сударыня. Торговцы, путешественники, мастера. Они приносили товары, которых здесь никогда не было. Пряности. Ткани. Книги на незнакомых языках. А потом перестали.
— Откуда вы это знаете?
— Я читаю хроники, — он пожал плечами. — Это недорогое развлечение.
— Это развлечение?
— У меня мало развлечений, сударыня Соколова, — он отвернулся от двери. — Дороги. Вот что ищет человек с экстрактором. Не вещи. Не память ради памяти. Дорогу.
Над нами, на перилах, Гортензия издала короткий свистящий звук. Мы все трое обернулись. Сорока сидела неподвижно, растопырив крылья, будто собиралась взлететь — и передумала.
— Гортензия? — обратилась я к говорящей птице.
— Ничего, — ответила она. — Ничего. Пойдёмте отсюда. Тут дует.
* * *
Марта вернулась из Медного квартала около четырёх. Без шляпки.
Я узнала об этом не от неё. Я вообще узнала об этом до того, как она дошла до «Половинки луны». Сначала прибежала Элиза — без фартука, без косынки, растрёпанная, с глазами по чайному блюдцу — и, задыхаясь, сообщила, что Марта идёт по улице без шляпки, а шляпку несёт в руке, и вишни на ней помяты, и Марта улыбается. «Улыбается, Вера! Ты понимаешь? Я никогда не видела, чтобы Марта улыбалась на улице! Только в чайной! И то не всем!» Потом, через минуту, в окно постучала Мира, которую я отправила за хлебом, и сообщила то же самое, только с подробностями: что шляпка помята не только вишнями, но и полями, и что у Марты на перчатке пятно от машинного масла, а у часовщика, как она точно знала, всегда руки в машинном масле.
— Я не сплетничаю, — добавила Мира. — Я обеспечиваю информационный обмен.
— Ты слишком много времени проводишь у Марты, — ответила я.
— Она меня кормит.
Это был аргумент.
Ещё через пять минут к лавке подошла Дария Вель. Не постучала — просто остановилась перед витриной и посмотрела на меня через стекло. Сказала, едва шевельнув губами, так, что я прочитала по ним, а не услышала:
— Марта вернулась.
И ушла. Ровным шагом, с тростью под мышкой.
Я стояла за прилавком и смотрела ей вслед. Кальве, который всё ещё сидел на табуретке у прилавка, дописывая свои заметки, поднял голову и посмотрел туда же.
— Что происходит? — спросил он.
— Марта вернулась из Медного квартала.
— Я понял. Почему это важно?
— Потому что она сорок лет туда не ходила.
— Из-за часовщика?
Я посмотрела на него с подозрением.
— Откуда вы знаете?
— У неё на башмаках медная пыль, — ответила Кальве, глядя в окно, туда, где по брусчатке к «Половинке луны» шла маленькая прямая фигура. — Такая бывает только в Медном квартале, там у лудильщиков сточные канавы прямо по мостовой. И на левой перчатке машинное масло, — он помолчал. — Часовое. Оно светлее, чем у слесарей.
— Вы это отсюда видите?
— Я много чего вижу, сударыня. Это моя работа.
Я посмотрела на него. На его светлые внимательные глаза, на руки, лежащие на блокноте. Длинные пальцы. Чернильное пятно на указательном. Старая, побелевшая мозоль у основания большого. Сухожилия, которые двигались под кожей, когда он постукивал карандашом. На тыльной стороне левой ладони — тонкий белый шрам, наискосок, как от соскользнувшего резца.
И вдруг поймала себя на том, что смотрю на них уже, кажется, минуту. Очень внимательно. С профессиональной тщательностью, с какой рассматриваю клейма. Только здесь не было клейм. Были просто руки. Красивые. Сильные. Мужские.
Очень важное наблюдение, сказала я себе. Именно его мне и не хватало, чтобы спасти лавку от Марро. Двенадцать дней в чужом мире, сорок дней до Чёрной Луны, триста пятьдесят две кроны долга, человек с экстрактором, который ищет, возможно, именно то, что сейчас лежит у сороки под стропилами, — а я рассматриваю руки следователя. Прекрасно. Великолепно. Профессионально.
Кальве поднял глаза от блокнота.
— Что-то не так?
— Нет, — сответила я. Слишком быстро. — Нет. Всё так.
— Вы смотрели на мой блокнот.
— Да. На блокнот. У вас… хороший почерк.
Он посмотрел на блокнот. Посмотрел на меня.
— У меня ужасный почерк, — не согласился он. — Его никто не может прочитать, кроме Барро. И то не всегда.
— Значит, интересный.
— Значит, — согласился он после паузы, и я не смогла понять, что было в его голосе. Ничего, скорее всего. Ничего не было.
Гортензия на подсвечнике издала звук, подозрительно похожий на кашель. Я не стала на неё смотреть.
* * *
Вечером Марта накрыла стол.
Не в чайной — у меня в лавке, на прилавке, отодвинув весы и гроссбух. Она пришла в начале седьмого с огромной корзиной, в которой было всё: жаркое в глиняном горшке, обёрнутом полотенцем, тёплый хлеб, масло, солёные огурцы, сыр, яблочный пирог и бутылка вина из чёрной смородины, «своего, домашнего, прошлогоднего». Элиза принесла тарелки — свои, разномастные, с щербинками — и стулья, три штуки, из мастерской. Мира принесла хлеба ещё, на всякий случай, и свою кружку. Дария Вель не пришла, но прислала с Мирой записку: «Благодарю за приглашение. Не могу. Поздравляю. Д. В.» Кого с чем она поздравляла, в записке не было сказано.
Кальве собирался уходить. Он уже надел пальто и взял котелок, когда Марта, расставлявшая тарелки, подняла голову и посмотрела на него поверх очков.
— Дознаватель, — произнесла она. — Садитесь.
— Благодарю, сударыня, но мне нужно в Управление…
— Садитесь, — повторила Марта тем самым тоном, который не предполагал возражений. — Вы худой. И третьи сутки не спите, у вас под глазами мешки, как у моего покойного дяди, а он пил. Вы пьёте?
— Нет, сударыня.
— Значит, не спите. Садитесь, говорю. Жаркое остынет.
Кальве посмотрел на меня. Я пожала плечами. Он медленно снял пальто, повесил его на крючок у двери — на тот самый, где висел мужской зонт, забытый у театра, — и сел.
Жаркое было с черносливом и чесноком, мясо таяло во рту. Вино — терпкое, сладкое, крепкое, и после второго глотка у меня порозовели щёки. Мира ела так, будто её неделю не кормили, хотя кормили её, если честно, всю неделю. Элиза ела мало, потому что всё время говорила.
А говорила она, как выяснилось к середине ужина, с совершенно определённой целью.
— Вот вы, дознаватель, — сказала Элиза, подкладывая Кальве жаркого, хотя он не просил. — Вы ведь, наверное, совсем один живёте? Работа, работа…
— Я живу при Управлении, — ответил Кальве. — Там есть комната.
— Одни! — Элиза всплеснула руками. — Вот и Вера одна. Всё работает. Совсем себя не жалеет. Правда, Вера?
— Элиза, — я смерила подругу уничтожающим взглядом.
— Я просто говорю! Двое таких трудолюбивых людей. Это же так… — она поискала слово. — Так похоже.
— На что похоже? — спросил Кальве с вежливым интересом.
— Ну… — Элиза посмотрела на меня, на него, снова на меня. Ямочки на её щеках стали глубже. — На что-то. Что-то общее. Вы не находите?
Кальве подумал.
— У нас обоих нет документов, удостоверяющих место проживания, — произнес он. — У меня комната числится за Управлением, а у сударыни Соколовой — дом на несуществующей улице. Да, это общее.
Элиза открыла рот. Закрыла. Посмотрела на меня с отчаянием.
Мира, не поднимая головы от тарелки, хрюкнула.