Кальве не прикасался к двери. Он стоял в шаге от неё, засунув руки в карманы сюртука, и смотрел. На серебряный круг посередине. На кованые петли. На щель под порогом, из которой тянуло солёным свежим воздухом.

Потом закрыл глаза.

Я видела, как он прислушивается. Наклонив голову, чуть приоткрыв рот. Как человек, который пытается расслышать мелодию за стеной. Шорох волн по песку. Накатывает — отступает. Накатывает — отступает.

Он открыл глаза.

— Двести одиннадцать лет назад, — произнес Кальве медленно. — Из городского реестра исчезла Улица Трёх Лун. Примерно тогда же, если верить старым хроникам, в Лавьере перестали появляться «странные гости». Люди из ниоткуда. В хрониках их называли «пришлыми с дороги». Их было много, сударыня. Торговцы, путешественники, мастера. Они приносили товары, которых здесь никогда не было. Пряности. Ткани. Книги на незнакомых языках. А потом перестали.

— Откуда вы это знаете?

— Я читаю хроники, — он пожал плечами. — Это недорогое развлечение.

— Это развлечение?

— У меня мало развлечений, сударыня Соколова, — он отвернулся от двери. — Дороги. Вот что ищет человек с экстрактором. Не вещи. Не память ради памяти. Дорогу.

Над нами, на перилах, Гортензия издала короткий свистящий звук. Мы все трое обернулись. Сорока сидела неподвижно, растопырив крылья, будто собиралась взлететь — и передумала.

— Гортензия? — обратилась я к говорящей птице.

— Ничего, — ответила она. — Ничего. Пойдёмте отсюда. Тут дует.

* * *

Марта вернулась из Медного квартала около четырёх. Без шляпки.

Я узнала об этом не от неё. Я вообще узнала об этом до того, как она дошла до «Половинки луны». Сначала прибежала Элиза — без фартука, без косынки, растрёпанная, с глазами по чайному блюдцу — и, задыхаясь, сообщила, что Марта идёт по улице без шляпки, а шляпку несёт в руке, и вишни на ней помяты, и Марта улыбается. «Улыбается, Вера! Ты понимаешь? Я никогда не видела, чтобы Марта улыбалась на улице! Только в чайной! И то не всем!» Потом, через минуту, в окно постучала Мира, которую я отправила за хлебом, и сообщила то же самое, только с подробностями: что шляпка помята не только вишнями, но и полями, и что у Марты на перчатке пятно от машинного масла, а у часовщика, как она точно знала, всегда руки в машинном масле.

— Я не сплетничаю, — добавила Мира. — Я обеспечиваю информационный обмен.

— Ты слишком много времени проводишь у Марты, — ответила я.

— Она меня кормит.

Это был аргумент.

Ещё через пять минут к лавке подошла Дария Вель. Не постучала — просто остановилась перед витриной и посмотрела на меня через стекло. Сказала, едва шевельнув губами, так, что я прочитала по ним, а не услышала:

— Марта вернулась.

И ушла. Ровным шагом, с тростью под мышкой.

Я стояла за прилавком и смотрела ей вслед. Кальве, который всё ещё сидел на табуретке у прилавка, дописывая свои заметки, поднял голову и посмотрел туда же.

— Что происходит? — спросил он.

— Марта вернулась из Медного квартала.

— Я понял. Почему это важно?

— Потому что она сорок лет туда не ходила.

— Из-за часовщика?

Я посмотрела на него с подозрением.

— Откуда вы знаете?

— У неё на башмаках медная пыль, — ответила Кальве, глядя в окно, туда, где по брусчатке к «Половинке луны» шла маленькая прямая фигура. — Такая бывает только в Медном квартале, там у лудильщиков сточные канавы прямо по мостовой. И на левой перчатке машинное масло, — он помолчал. — Часовое. Оно светлее, чем у слесарей.

— Вы это отсюда видите?

— Я много чего вижу, сударыня. Это моя работа.

Я посмотрела на него. На его светлые внимательные глаза, на руки, лежащие на блокноте. Длинные пальцы. Чернильное пятно на указательном. Старая, побелевшая мозоль у основания большого. Сухожилия, которые двигались под кожей, когда он постукивал карандашом. На тыльной стороне левой ладони — тонкий белый шрам, наискосок, как от соскользнувшего резца.

И вдруг поймала себя на том, что смотрю на них уже, кажется, минуту. Очень внимательно. С профессиональной тщательностью, с какой рассматриваю клейма. Только здесь не было клейм. Были просто руки. Красивые. Сильные. Мужские.

Очень важное наблюдение, сказала я себе. Именно его мне и не хватало, чтобы спасти лавку от Марро. Двенадцать дней в чужом мире, сорок дней до Чёрной Луны, триста пятьдесят две кроны долга, человек с экстрактором, который ищет, возможно, именно то, что сейчас лежит у сороки под стропилами, — а я рассматриваю руки следователя. Прекрасно. Великолепно. Профессионально.

Кальве поднял глаза от блокнота.

— Что-то не так?

— Нет, — сответила я. Слишком быстро. — Нет. Всё так.

— Вы смотрели на мой блокнот.

— Да. На блокнот. У вас… хороший почерк.

Он посмотрел на блокнот. Посмотрел на меня.

— У меня ужасный почерк, — не согласился он. — Его никто не может прочитать, кроме Барро. И то не всегда.

— Значит, интересный.

— Значит, — согласился он после паузы, и я не смогла понять, что было в его голосе. Ничего, скорее всего. Ничего не было.

Гортензия на подсвечнике издала звук, подозрительно похожий на кашель. Я не стала на неё смотреть.

* * *

Вечером Марта накрыла стол.

Не в чайной — у меня в лавке, на прилавке, отодвинув весы и гроссбух. Она пришла в начале седьмого с огромной корзиной, в которой было всё: жаркое в глиняном горшке, обёрнутом полотенцем, тёплый хлеб, масло, солёные огурцы, сыр, яблочный пирог и бутылка вина из чёрной смородины, «своего, домашнего, прошлогоднего». Элиза принесла тарелки — свои, разномастные, с щербинками — и стулья, три штуки, из мастерской. Мира принесла хлеба ещё, на всякий случай, и свою кружку. Дария Вель не пришла, но прислала с Мирой записку: «Благодарю за приглашение. Не могу. Поздравляю. Д. В.» Кого с чем она поздравляла, в записке не было сказано.

Кальве собирался уходить. Он уже надел пальто и взял котелок, когда Марта, расставлявшая тарелки, подняла голову и посмотрела на него поверх очков.

— Дознаватель, — произнесла она. — Садитесь.

— Благодарю, сударыня, но мне нужно в Управление…

— Садитесь, — повторила Марта тем самым тоном, который не предполагал возражений. — Вы худой. И третьи сутки не спите, у вас под глазами мешки, как у моего покойного дяди, а он пил. Вы пьёте?

— Нет, сударыня.

— Значит, не спите. Садитесь, говорю. Жаркое остынет.

Кальве посмотрел на меня. Я пожала плечами. Он медленно снял пальто, повесил его на крючок у двери — на тот самый, где висел мужской зонт, забытый у театра, — и сел.

Жаркое было с черносливом и чесноком, мясо таяло во рту. Вино — терпкое, сладкое, крепкое, и после второго глотка у меня порозовели щёки. Мира ела так, будто её неделю не кормили, хотя кормили её, если честно, всю неделю. Элиза ела мало, потому что всё время говорила.

А говорила она, как выяснилось к середине ужина, с совершенно определённой целью.

— Вот вы, дознаватель, — сказала Элиза, подкладывая Кальве жаркого, хотя он не просил. — Вы ведь, наверное, совсем один живёте? Работа, работа…

— Я живу при Управлении, — ответил Кальве. — Там есть комната.

— Одни! — Элиза всплеснула руками. — Вот и Вера одна. Всё работает. Совсем себя не жалеет. Правда, Вера?

— Элиза, — я смерила подругу уничтожающим взглядом.

— Я просто говорю! Двое таких трудолюбивых людей. Это же так… — она поискала слово. — Так похоже.

— На что похоже? — спросил Кальве с вежливым интересом.

— Ну… — Элиза посмотрела на меня, на него, снова на меня. Ямочки на её щеках стали глубже. — На что-то. Что-то общее. Вы не находите?

Кальве подумал.

— У нас обоих нет документов, удостоверяющих место проживания, — произнес он. — У меня комната числится за Управлением, а у сударыни Соколовой — дом на несуществующей улице. Да, это общее.

Элиза открыла рот. Закрыла. Посмотрела на меня с отчаянием.

Мира, не поднимая головы от тарелки, хрюкнула.