Ольга работала у него в компании агрономом. От первого брака у нее был сын, ровесник Вани. Три года она ждала решения Валентина Петровича, а когда тот сообщил, что решил остаться в семье, уволилась, и больше он ее не видел. Но думал о ней много и одно время постоянно. Теперь уже почти не думал, но изредка почему-то вспоминал, и души его как будто касалась шерстинка, сводило грудь. «А стоило оно того?» – спросил себя он и сразу увидел через головы роз жену, вышедшую на крыльцо. Она направилась в его сторону. Валентин Петрович растерялся, он не был готов к встрече с ней и боялся, что мысли об Ольге написаны на его лице. Хотя Валентин Петрович был уверен, что жена об Ольге не знала, но раньше замечал, что в те минуты, когда о ней думал, жена смотрела на него с осуждением.

Жена прошла мимо беседки, с высоко поднятым подбородком, все еще в своей надменной обиде. Зашла в сарай. «Не заметила», – с облегчением подумал он. Услышал, как она воркует с Леликом, не разобрал слов, но ему были слышны интонации. Жалуется. Кролику жалуется. Валентин Петрович вспомнил, как уволилась Ольга – очень тихо, без скандала, без зла. Вслушиваясь в голос жены, он почему-то подумал, что сын Ольги уже повзрослел и ему, как и Ване, могли принести повестку. Он почему-то знал, понимал, что Ольга не стала бы искать для сына бронь. «И почему ты, Валя, не смог стать отцом для двоих?» – вдруг спросил себя он; никогда раньше он не думал о том, что мог быть стать отцом двум мальчикам сразу.

Валентин Петрович решил звонить Славе сейчас, достал из кармана телефон, но так и остался сидеть с ним в руках, продолжая слушать голос жены.

Скоро она пошла назад, остановилась возле беседки и стала общипывать жухлые бутоны. По торжественному выражению ее лица Валентин Петрович понял: она знала, что он тут. Знала также – не могла не почувствовать, – что он переменил решение и будет звонить. На ее лице было торжествующее спокойствие. Валентин Петрович вспомнил, что в кармане рабочей куртки у него лежит раскрошенный кусок хлеба, вспомнил, как днем, там, на поле по дороге в Середу, жалел, что не отдал его Лелику. И он решил прежде отдать кролику хлеб, завершить этим действием прежнюю жизнь, подвести черту, закончить все дела в старой жизни и перейти в новую, которая начнется после звонка.

Валентин Петрович зашел в сарай в рабочей куртке, достал из кармана крошки и, открыв клетку, протянул их Лелику. Кролик отшатнулся, но, учуяв запах хлеба, подошел и, глянув на Валентина Петровича глянцевой пустотой, стал есть. Валентин Петрович чувствовал его кроткое дыхание на своей ладони. Увлечение жены бесполезным в хозяйстве кроликом он считал блажью, которую прощал до сих пор. А сейчас он думал, что умная женщина не стала бы напоминать мужу о его позоре через много лет. Была бы умной, забыла бы, даже если бы помнила. Валентин Петрович резко схватил Лелика за шкирку, раздавив о нее недоеденные крошки. Лелик остолбенел, отяжелел. Валентин Петрович перехватил его уже за задние лапы и, опустив головой вниз, покружил в воздухе. Лелик забарахтался, но с каждым оборотом как будто становился легче.

Еще до знакомства с Ольгой Валентин Петрович работал после института бухгалтером в пенсионном фонде. От работы получил путевку в Сочи на себя и жену. Ехали они с трехлетним Ваней на двенадцать дней накануне денежной реформы. Денег у него не просто с собой не было, у него их из-за задержки зарплаты в принципе почти не было. Но отдыхали хорошо, Валентин Петрович целями днями учил Ваню плавать. Покружив, бросал в воду: «Плыви к маме!» Ваня плыл к матери, та хватала его, обнимала, прижав к себе, и посылала плыть к отцу. А Валентин Петрович нечасто позволял себе обнимать сына, чтобы не вырос слюнтяем, но тогда, уча плавать, находил момент, чтобы ласково погладить своего мальчика по спине, по голове. Валентин Петрович ладонью вспомнил то ощущение от мокрых Ваниных волос, и сердце легонько свело.

Он почувствовал, как кролик ластится к его руке. Они всегда лезут под убивающую руку. Надежда, что ли, у них такая или инстинкт. Он достал палку из ящика, стоявшего прямо под клетками, перестав на секунду кружить. Сколько кроликов переколотил, а так и не научился бить, не прерывая вращения. Всегда рука с кроликом застывала, и кролик очухивался. Размахнувшись, он успел заглянуть в черный кроличий глаз, в котором душа отстала от глянца и вся сжалась, скукожилась в ожидании. Удар вышел тупым, глухо отозвавшись в сердце Валентина Петровича. Лелик моментально отяжелел. Валентин Петрович быстро подвесил его за лапы на железные крюки на стене, подтолкнул ногой под него жестяной таз.

В какой-то из дней, перед самым отъездом, на пляж пришел мороженщик с коробкой вафельных стаканчиков. Родители покупали мороженое своим детям, а у Валентина Петровича не было денег. Вечером думал занять у аналитика из пенсионного фонда, отдыхавшего в том же санатории. Будь у Валентина Петровича деньги, он бы купил. Ваня долго канючил, брал отца за руку, дышал ему в ладонь мокрым от слез носом. Мороженщик стоял напротив них, улыбался, ждал, требовательно и строго смотрел на Валентина Петровича. Тот неловко улыбался сам, говорил, что у Вани заболит горло, что он купит в другой раз… Плескались волны, воздух трескался от жара. Валентин Петрович хорошо помнил, как его загорелая до черноты шея обжигалась стыдом. Разозлившись, мороженщик захлопнул коробку и ушел. Ваня посмотрел на отца, и Валентина Петровича пронзила мысль, что маленький сын в этот самый момент что-то понял – о жизни, об отце. Ему тогда захотелось обнять Ваню, втиснуть в себя, защитить от всех несправедливостей, которые еще будут в его жизни. Но он этого не сделал.

Ножом он проткнул шею кролику, слева, под самой головой. С оглушительным звоном кровь хлынула в жестяной таз. Валентин Петрович испугался, что услышит жена. Он воткнул лезвие глубже.

Когда кровь заполнила таз на три пальца, Валентин Петрович потрогал хвост кролика рукояткой ножа. Хвост еще не опал, значит, кролик живой. Валентин Петрович хотел доделать работу быстрее, боясь, что в сарай зачем-нибудь зайдет жена, но он все-таки был гуманистом.

В детстве он резал кроликов с отцом. Однажды забили их штук пятьдесят. Валя устал, спешил доделать работу и, уже срезая лоскуты с ножек, вдруг услышал, как кролик то ли тихо заплакал, то ли запел. Валя закричал, насмешив отца, и, дрожа, не попадая, долго и, наверное, больно отрубал кроличью голову…

Валентин Петрович был гуманистом до такой степени, что никогда – никогда – не позволял Ване резать кроликов. Он еще раз дотронулся рукояткой до хвоста. Уже опал. Валентин Петрович быстро начал снимать шкурку, выбивая лезвием по розовому мясу тонко-звонкую пронзительную музыку.

Валентин Петрович мыл в тазу руки, когда у ворот остановилась машина. Хлопнули дверцы, раздались молодые мужские голоса. «Солдаты», – догадался он, и тут же подумал, что в фильмах о Великой Отечественной солдаты звучали по-иному – добрее, что ли, и обреченнее. В нынешних голосах ему слышался преувеличенный гонор много на себя взявших пацанов. Он вспомнил патрульного на дороге в Середу и внезапно понял, что звучат они так грубо и преувеличенно круто от страха.

Когда Валентин Петрович, переодевшись в спортивный костюм, зашел в кухню, двое молодых солдат уже сидели за столом, шумно пили чай, а жена у каменной столешницы готовила для них бутерброды.

– Вы хозяин? – привстал при появлении Валентина Петровича красивый румяный блондин.

– Я. – Валентин Петрович тоже сел за стол, приветливо посмотрел на солдат и, взяв французский чайник с поршнем, подлил в чашки, этим показывая, что рад гостям.

– Да мы не голодные. – Красивый боец поджал губы, будто у него была какая-то шутка, которую он стыдился сказать.

«Красавец парень, – подумал о нем Валентин Петрович, – таким бы и размножаться».

– Женат? – спросил Валентин Петрович, пододвигая к нему тарелку с колбасой, хоть та и так стояла близко.