Ее свекровь – женщина, родившая и воспитавшая Пашу, вложившая в него время, силы и средства, – страшный человек. Она готова отправить родного сына на смерть ради каких-то иллюзорных ценностей. Ради какой-то родины. Ей плевать, что ребенок Инны останется без отца.

– Будь проклята такая страна, – сказала Инна. – Они убивают младенцев.

Сережа страдал. Инна через костер смотрела прямо на него, и он думал, что следует что-то сказать в ответ на ее признания, но он всегда боялся таких женщин, ему было холодно, он хотел спать и не мог сейчас быть максимально любезным. В высшей точке дискомфорта, когда Инна замолчала и продолжила давить на него застывшим взглядом, Сергей произнес:

– Я нормально отношусь к России, но ненавижу государство – это максимально точное описание набора моих эмоций.

– А я просто запаниковал, – хмыкнул Алексей. – Я вообще паникер.

– Я не хочу убивать, – сказал Сережа.

Где-то высоко в бездне неба застрекотал вертолет. Они посмотрели вверх. Дождь, которого Сергей не замечал, мелкими каплями забрызгал его лицо.

– Они всех нас перебьют, – сказала Инна. – Завтра они огласят результаты своих проклятых референдумов, и частичная мобилизация превратится во всеобщую.

Небо было уже чужим, уже казахским. Мысль о том, что придется провести под ним ночь, казалась Сереже невозможной, хотя он уже был здесь, в этой степи, и ночь уже наступила. И Сережа вдруг понял: право думать о ночи здесь как о невозможной оставляет за ним его уверенность в том, что он может прямо сейчас встать и уйти. Дойти до конца очереди, взять дежурящее там такси, доехать до аэропорта за любые деньги, улететь в Псков, оттуда – на автобусе до Великих Лук, пешком до деревни. Он может уже завтра быть там, спрятаться в глуши лесов. «Соседи сдадут, – прервал он свои мысли. – Там тем более одни зомбаки».

Его мысли прервала Инна.

– Они убивают младенцев, – снова сказала она, погруженная в разговор с самой собой. – Они всех нас заставят убивать.

Сергея донимали ее слова и ее голос. «Нас всех заставят убивать, – беззвучно повторил он за ней, глядя в черную плиту неба, спрессованную в ночь. – Но я не хочу». Впрочем, в глубине души Сережа был уверен – если придется воевать, его убьют в первый же день. Он не сможет себя защитить, даже если захочет. Не умеет. Не учился. Не воспринимал и не принимал деятельность такого рода. Ему ближе буддистское – «Не убей даже комара». Отправь Сережу на фронт, его имя окажется в первой сводке потерь. Но, с другой стороны, эту свою неспособность защитить себя, в глубине души признаваемую слабостью, в уме Сережа все-таки связывал исключительно с той же первопричиной – нежеланием убивать. Желай он убить, он был бы сильней. Но он не желает, и вследствие этого он вот такой. Для какого-то слабый, а для себя – сильный.

Вернулся Паша. Сел у костра, обхватив руками колени. Инна не обернулась на него.

– Не нашел машину? – участливо спросил Алексей.

– Как узнают, что с младенцем, никто не хочет пускать, – ответил тот.

– У нас очень тихий младенец… – Голос Инны ввинтился в черную плиту неба.

Паша бросил на нее пронзительный взгляд. Костер шуршал, щелкал. Алексей поднялся и, сказав: «Я сейчас», на миг растворился в темноте, но дорогу осветили фары ехавшей по встречной полосе машины, и Сергей увидел его, шагающего по-мальчишески подпрыгивающей походкой уже у обочины.

В ряду легковых завелся внедорожник, выехал на встречную полосу, перегородив ее. Подъезжавший «опель» резко развернулся в сторону степи. Его фары облили светом пешую очередь. Сережа нашел глазами Алексея, тот стоял у какой-то машины и, молитвенно сложив под подбородком руки, наклонялся к водительскому окошку. Благодарно кивнув, он пошел к следующей.

Раздались грубые мужские окрики. Начали зажигаться фары во всей автомобильной цепи. Из машин выскакивали люди, толпа обступила «опель». Его двери открылись, из него вывалились крепкие мужчины. Хор мужского ропота пробил женский вопль: «Ой-ёй-ёй!» Толпа, шумя, сжалась вокруг «опеля», и вдруг кто-то из ее центра угрожающе крикнул, толпа трусливо развалилась на две части. Окрик эхом выстрела раскатился над степью. К водителю «опеля» подскочила женщина в розовой жилетке и толкнула его. Тот в ответ толкнул ее, и она, удивленно вскрикнув, отлетела в остатки толпы с легкостью тряпичной куклы. Руки подхватили ее. Сергей увидел, как кто-то из мужчин пнул водителя. Тот рванул грудью в толпу: «Я тебя порву сейчас!» Завязалась потасовка. «Не проедешь, сука! – визжала, как Сергею казалось, та же женщина. – Зовите полицию!»

Сережа разинув рот следил за происходящим. Дорога была озарена пучком света многих фар, словно сцена прожекторами. Все казалось Сереже неестественным. Такого просто не могло быть, и эти люди на сцене лишь играют роль представителей класса Сергея, а на самом деле они – актеры. Представители его класса не могли быть такими, и вот так несуразно двигать руками, ногами, кричать такими нелепыми голосами. Представители Сережиного класса отошли бы, уступили, позволили этому «опелю» проехать, не потому даже, что были добры, а потому, что уподобляться – плохой тон. «Мы бежим от войны не для того, чтобы устраивать войну на границе», – подумал Сережа. Он перестал следить за происходящим, отвлекшись на мысли, пока его не встряхнул грубый голос водителя «опеля»: «И резко чуть-чуть сдвинься назад, я сказал!» Джип съехал со встречки и вернулся в свой ряд. Хлопнули дверцы, «опель» проехал. Фары постепенно погасли.

Вернулся Алексей. Он тронул за плечо Пашу:

– Пойдем. Там есть место.

Ночью дождь то переставал, то возобновлялся. Очередь не двигалась. Люди передавали друг другу: пограничники ушли спать. Часа два они втроем – Сережа, Леша и Паша – еще сидели у потухшего костра, разговаривали.

Паша оказался программистом, но без профильного образования. Они прямо здесь, в ночи, обсуждали будущие встречи в Казахстане и новые проекты, которые могли бы делать вместе. Сережа тут же дорабатывал планы, как-то даже истерично креативил, хотя знал, что никогда больше они с Пашей не пересекутся, в этом нет никакой надобности, и никогда они не создадут совместных проектов. Даже те проекты, которые Сергей так горячо предлагал сейчас, довинчивая их до совершенства, уже казались ему ненужными. Он бы не стал делать их и с кем-то другим. Сереже стало страшно. Не так страшно, как сегодня утром, когда он смотрел на руки Темнейшего. Ему сделалось страшно по-особенному, так страшно, как не было еще никогда. Да, ему казалось, что каждая мысль, воспринимаемая в момент рождения как бесценная, умирает, едва дойдя до рта. Из его рта слова падали уже мертвыми камнями на холодную землю. И ничего живого он как будто произвести не мог. Сергею захотелось заплакать вслух, услышать свой хнычущий голос. Он почему-то знал, что страх быть пойманным уйдет, забудется, как только он переступит границу России, но страх не родить больше живого, этот молоховский, вездесущий страх не уйдет никогда.

Потом Сережа долго не мог уснуть, а уснув, быстро проснулся из-за сковавшего его холода. Спина снова стала каменной, любое движение вызывало боль. Сколько он ни ворочался на тверди земли, засыпая и просыпаясь, ни в каком положении не мог уйти от неизбывного холода, который во сне тоже превращался в страх.

Перед рассветом его разбудил голос из громкоговорителя. Со сна Сережа не мог сообразить, где он и что происходит. По встречной полосе ехала машина ДПС с включенной мигалкой. Она озаряла степь и спящих в ней людей мертвым синим светом. «Ублюдки, ссыкуны, бежите, когда Родину нужно защищать», – гремел над степью чей-то голос.

– Максимальный сюр, – пробормотал Сережа.

Ни Паша, ни Алексей не пошевелились. Сергей был уверен: и они не спят. Голос разбудил всех, но не пошевелился никто, словно люди, лежавшие в степи, были мертвыми.

«Ссыкуны… – еще доходило до Сережи, пока машина двигалась дальше. – Родину… защищать». Он уснул в который по счету раз, совсем закаменел во сне, но каким-то образом продолжал думать и породил мысль о том, что придут времена, когда надо будет заговорить камню – потому что люди будут молчать. Но когда кто-то на пике этой мысли потеребил его за плечо, Сережа ясно понял, что и она – мертвая.