Если это та самая лаборатория, то днём там будут люди и охрана, а может быть, и человек с рабочего номера. Если нет, то мы полезем к чужим арендаторам, а те честно вызовут полицию. В обоих случаях соваться туда наобум было нельзя. Значит, утром Ксюша проверит, кто арендует здание, Саня съездит посмотреть днём со стороны, как будто ищет гараж, а я подумаю, как туда входить и с чем.

— Завтра с утра, — сказал я. — Сегодня все по домам. Кирилл, ты сутки на ногах, тебя я сегодня видеть больше не хочу.

— Михаил Алексеевич, я могу… — начала помощница.

— Ты можешь поспать. Это врачебное предписание. Ксюша, домой, и Саню не жди, он пока со мной.

— А мы? — Феликс развернулся на спинке стула всем корпусом. — Требую включить личный состав в операцию! Я эту лампу помню. Без меня вы там будете ходить, как слепые котята по колхозному полю!

— Никакой операции сегодня нет, Феликс. Будет завтра, и без тебя, потому что ты у меня без документов, а туда, если что, приедет полиция. Мне хватает одного Юрки без чипа.

Феликс встопорщился так, что стал вдвое толще.

— Слышали, Мельникова? — проскрипел он на всю ординаторскую. — Начальство в очередной раз отстраняет от дела единственного свидетеля с боевым опытом, и всё под предлогом документов! У пролетариата один документ, товарищ главврач, и называется он классовое чутьё!

Говорил он ещё минуты три, и я дослушал до конца, потому что перебивать его было дольше. Ксюша взяла переноску с Юркой, и вслед за ней вся процессия ушла в послеоперационную. Феликс демонстративно медленно пролетел над нашими головами последним.

Денисов ушёл через десять минут, Ксюша через пятнадцать, ещё раз сказав мне от двери, что утром первым делом сядет за аренду. Я остался в ординаторской с бумагами. Саня сдвинул два стула и лёг на них поперёк, накрыв лицо курткой. Через минуту он засопел.

Я разобрал бумаги на столе и сложил листок Петровича в одну стопку с Юркиным докладом и чистовым листом Денисова, распечатку фонда положил сверху змеёй вниз.

На краю стола лежали остатки докторской и половина батона. Я съел два куска колбасы на хлебе и запил холодным чаем из Денисовой кружки, потому что свою оставил в приёмной, а идти за ней было лень. Назвать это ужином было нельзя. Желудок в ответ на такую еду заурчал на всю ординаторскую, и Саня под курткой сонно спросил, кто там.

Телефон зазвонил в двадцать три сорок. Звонила Смолина.

— Михаил Алексеевич, — она говорила ровно и тише обычного. — У Графа тридцать три.

Я сел прямо.

— Когда было тридцать пять?

— С обеда и почти до одиннадцати. За последний час он потерял два. Пират сорок шесть, тоже минус два за час. Найда полтора, остальные пока по одному. К вечеру они почти встали, я уже думала, обошлось, а в последний час опять пошло. У меня тут ваш столбик и мой, я сверяю.

— Пуховик?

— Пуховик спит. Частоту я ему меряла два раза, она тоже пошла вниз. Немного, но пошла. — Она помолчала. — Михаил Алексеевич, раньше этого не было. Они стали падать быстрее.

Я посчитал в уме. Если Граф теряет по два в час, к шести утра у него останется двадцать с небольшим. Ядро у старого Графа на такой частоте могло ещё биться, а могло встать, и проверять это на нём мне не хотелось.

Пирату было лучше, но и Пират к утру опустился бы под сорок.

Петрович не давал названия тому, что сидело у них в крови, но ясно сказал, что эта дрянь живёт на эфире и понемногу ест. Без подпитки она взялась за само Ядро. Кормили их там, откуда они приехали. Значит, то, чем их кормили, лежит там же.

— Вы до утра там? — спросил я.

— До утра.

— Пишите каждые полчаса. Если у кого-то минус три за час, звоните сразу, в любое время. Я на связи.

— Я и так пишу каждые полчаса, Михаил Алексеевич, — отрезала Смолина. — Если что, ещё и позвоню.

Она отключилась раньше, чем я успел ответить.

Про то, что я собираюсь делать, я ей не сказал. Она бы стала отговаривать, причём правильными словами, а может, и позвонила бы куда следует, тоже из лучших побуждений. Спорить с ней в полночь через закрытую дверь стационара у меня не было ни времени, ни права: у неё на руках было десять зверей, и думать она должна была о них.

— Саня, — позвал я. — Подъём.

Саня сел на стульях, уронив куртку на пол.

— Чё, Мих? Утро уже?

— Полночь. Едем сейчас.

Он не стал спрашивать куда, только посмотрел на телефон в моей руке и молча полез за курткой.

— Нужна машина, — сказал я. — На такси туда не поедешь. Таксист нас запомнит, а обратно, может, придётся везти кого-то, кого в такси не посадишь.

— Тачка будет, — Саня уже набирал номер. — Толян, здоров… Не, не сплю, и ты не спишь, я знаю… Толян, мне машина нужна, щас… Да верну, чё ты… Ну на ночь, может, до утра… Толян, я тебе потом расскажу, правда, такое расскажу… Всё, спасибо, брат, ты человек.

Он убрал телефон и почесал затылок.

— Через полчаса будет. Я сам сгоняю, он тут недалеко, в гаражах за остановкой. Седан, старенький, но бегает. Мих, только у него задняя дверь с одного раза не закрывается, там надо со всей дури.

— Пусть хоть без дверей.

Саня ушёл. Я спустился в лабораторию Петровича и с полки взял термосумку Петровича для проб. Я положил внутрь штатив с шестью пустыми пробирками с подписанными бирками и два хладоэлемента из морозилки. Курьер с пробами ночью никого не удивит: лаборатории принимают их в любое время, кровь ждать не будет.

Потом я надел чистый халат поверх свитера и сверху застегнул куртку. Я собрал медицинскую сумку как на выезд, со шприцами и бинтами, а в боковой карман сунул пару ампул от судорог. Если там правда то, что я думал, и если там есть чем кормить девятерых, мне понадобятся свободные руки, а сумку лучше нести на плече.

Проходя по коридору нового крыла, я заметил, что дверь в послеоперационную приоткрыта на ладонь. Свет внутри не горел. Я заглянул в щель, ничего не увидел, кроме тёмного силуэта жерди у окна, и прикрыл дверь до щелчка.

В кармане опять дрогнул телефон. Сообщение от Смолиной было коротким: «Граф 32. Пират 45. Пуховик спит».

Я вышел на крыльцо. Ночь была сырая, у фонаря над калиткой кружила мошкара. В двенадцать двадцать пять с улицы дважды коротко посигналили, и к калитке, светя фарами, подкатил старенький серый седан с треснувшим передним бампером.

Саня выскочил из-за руля и, обогнув капот, широко развёл руками перед машиной.

— Карета подана. Толян сказал, если поцарапаем, он нас сам поцарапает. Бензина полбака, печка дует только на ноги, магнитола не работает, зато резина новая.

Седан был древний, но чистый, с ёлочкой-вонючкой под зеркалом и детским креслом, сложенным в багажнике. Я открыл заднюю левую дверь и кинул на сиденье медицинскую сумку. Следом Саня притащил из приёмной старое клетчатое одеяло, которым Любовь Степановна накрывала зимой переноски.

— Это зачем? — спросил я.

— Мих, ты сам сказал, обратно, может, кого повезём. Не на голое же сиденье.

Он расстелил одеяло на заднем сиденье, подоткнул края и полюбовался. Я пошарил рукой по полу машины и по сумке и выпрямился.

— Термосумка, — сказал я. — Я её в лаборатории на столе оставил.

— Ну Мих…

— Ты сходи за курткой, ты её в ординаторской на полу бросил, а я за сумкой.

Саня глянул на свои плечи и, обнаружив, что стоит в одной толстовке, шепотом выругался. Мы вдвоем пошли обратно в клинику. Задняя дверь седана так и осталась открытой: закрывать её надо было со всей дури, а хлопать ею в полночь под окнами соседнего дома я не хотел, раз мы всё равно возвращались через две минуты.

Через две минуты не вышло. Саня искал куртку под стульями, а я, взяв термосумку, задержался у двери старого стационара. Свет за матовым стеклом горел. Я постоял, прислушиваясь, и ничего не услышал. Смолина там сидела тихо, а будить зверей я не стал.

Когда мы вернулись, дверь седана была открыта точно так же, как мы её оставили, одеяло лежало на сиденье. Я поставил термосумку на пол за водительским креслом, Саня с размаху захлопнул дверь, отчего седан качнулся на рессорах, и сел за руль.