И у меня в этой стране осталось три женщины. Тройки меня просто преследуют!

Одна перешивает единственное выходное платье и ни разу в жизни не пробовала чёрную икру. Вторая ходит в ситцевом платье с двадцатью тремя пуговицами и штопаной комбинации. Третья сильно любопытная и поэтому поехала на дачу в Сокольники.

Зачем мне рубли в Штатах?

— Я хочу купить подарки, — сказал я. — У меня остались лишние рубли.

Кобулов просиял так, будто я сделал ему лично огромное одолжение.

— Ай, хорошо! Ай, как хорошо! Правильно! — Он хлопнул ладонью по столу. — Мужчина должен дарить подарки, иначе зачем он мужчина. Кому?

— Не важно.

— Понял, не спрашиваю. — Он подмигнул. — Значит, так. Пойдешь на Петровку. Знаешь Петровку?

— Найду.

— Там Главювелирторг. Магазин. Я сейчас позвоню, скажу, что зайдёт наш человек, Мельников. Милл это же мельница?

— Да

— Тебя встретят, откроют, что надо, покажут из запасников — там такое лежит, чего в витрине никогда не бывает.

— Хорошо. Сколько у меня примерно…

— Денег не надо, — замахал руками Кобулов — Подарок!

Я поставил рюмку.

— В смысле?

— В прямом. Выбирай, что понравится.

— Богдан, подожди. Это же магазин.

— Магазин, — согласился он.

— Государственный.

— Государственный.

— И я просто прихожу и беру?

— И просто приходишь и берёшь, — сказал Кобулов и налил ещё.

Я смотрел на него и думал, что вот прямо сейчас, в этом кабинете, мне объяснили, как на самом деле выглядит коммунизм. От всех по способностям, кое для кого, не для всех, по потребностям.

И по звонку.

— Слушай, — сказал я. — Это же и есть коммунизм. От каждого по способностям, каждому по потребностям в их золотом воплощении.

Кобулов не понял иронии совершенно.

— А ты как думал? — сказал он с гордостью. — Строим!

— Серьёзно, никаких денег?

— Кристофер. — Он перестал улыбаться и стал говорить медленно, как объясняют ребёнку простую вещь. — Лаврентий Павлович вчера, перед вылетом, вызвал меня и сказал так: Богдан, для нашего американского друга ничего не жалко. Сделай для него всё.

Он развёл руками.

— Вот я и делаю всё.

И поднял рюмку.

— Давай ещё по одной. За наших женщин, которым мы будем покупать подарки. Чтобы они нас помнили.

Мы выпили.

Коньяк был отличный, стол был отличный, орден лежал в коробочке у меня в кармане, номер пиццерии не желал вылезать из головы, а до Петровки отсюда было десять минут пешком.

И вот тут я поймал себя на мысли, от которой мне сделалось нехорошо.

Мне всё это нравилось. Я бы тут остался жить.

Глава 4

Главювелирторг на Петровке я нашёл сразу — по вывеске и по тому, что дверь мне открыли изнутри раньше, чем я до неё дотянулся.

Внутри было пусто.

Абсолютно. Ни покупателей, ни продавцов за прилавками. Длинный зал с лепниной, паркетом и витринами по обеим стенам, и в витринах горит свет — вот такая деталь меня и добила: свет для меня одного включили заранее.

От дальнего конца ко мне уже спешил человек.

Маленький, круглый, лысый, в чёрном костюме и с платком в наружном кармане бархатного пиджака. Лет пятидесяти. Пока он шёл через зал, лицо у него успело сменить три выражения, и все три были варианты одного и того же — как бы не ошибиться.

— Мистер Миллер? Кристофер? — Он схватил мою руку и потряс обеими своими. — Соломон Абрамович. Директор. Соломон Абрамович Штейнберг, к вашим услугам.

Ну а кто бы еще тут торговал ювелиркой?

— Здравствуйте.

— Нам звонили. Полчаса назад. — Он оглянулся на закрытую дверь, потом опять на меня, и понизил голос, хотя в зале нас было двое. — Я так понимаю, вы от Богдана Захаровича?

— Можно сказать и так.

— Понял. Всё понял. — Он закивал так, что заколыхались щёки. — Магазин закрыт, я вывесил табличку — учёт. Никто не войдёт. Смотрите спокойно, никто вас не потревожит.

— Соломон Абрамович, я всего лишь хочу купить подарки.

— Конечно! Именно! — Он засуетился вокруг витрины. — Подарки. Дамам?

— Дамам.

— Скольким?

— Трем.

Штейнберг на секунду замер, и в глазах у него мелькнуло что-то похожее на профессиональное уважение.

— Значит, три разных вещи. Ни в чём не должны повторяться, я вас понял абсолютно. — Он потёр ладони. — В зале, честно скажу, ничего для вас нет. В зале ширпотреб. Пойдёмте.

Запасники были в подвале, за двумя дверями и решёткой.

Комната с бетонным полом, стеллажами и большим столом под лампой, накрытым зелёным сукном. Опять зелёное сукно, куда я ни приду. Прямо ощущаю мощное желание им отделать свой кабинет в поместье.

Штейнберг сходил куда-то за перегородку и вернулся с плоскими лотками. Поставил на стол, снял с одного бархатную накидку.

И я замолчал.

Серьги с грушевидными изумрудами в старой серебряной оправе. Брошь-бант, усыпанная мелкими бриллиантами, штук пятьдесят, не меньше, с креплением, которого я никогда не видел — под корсаж. Колье с сапфирами и застёжкой, сделанной под пальцы, которые не привыкли ничего застёгивать сами. Диадема, разобранная на части и уложенная в углубления. Кольцо с бриллиантом в изумительной старой огранке, не нынешней, а той, с высокой шапкой.

Я взял в руки серьги и повернул к лампе.

На тыльной стороне были инициалы. Русские, вязью, две буквы.

— Соломон Абрамович.

— Да?

— Это откуда?

Он аккуратно поставил на стол второй лоток.

— Это из фондов, — сказал он.

— Я понимаю, что из фондов. Я спрашиваю, откуда оно в фондах.

Штейнберг помолчал.

— Мистер Миллер, — сказал он наконец. — Это очень старые вещи. Восемьдесят, сто, сто двадцать лет. Их делали Болин, Овчинников, Сазиков, была ещё фирма Хлебникова. Прекрасные мастера. Лучшие в Европе, если хотите знать моё мнение.

— И где их владельцы?

— Владельцы, — тихо сказал Штейнберг, — сдали их государству.

Он произнёс это так ровно, что я понял: эту фразу он говорит не первый раз и никогда не говорит по-другому.

Я положил серьги обратно в бархат.

Я стоял в подвале на Петровке, смотрел на три лотка и очень отчётливо себе всё представлял.

Женщину, которая надевала эти серьги перед зеркалом, а горничная застёгивала ей сзади колье, потому что застёжка неудобная. Бал, ложу, зимний вечер, санки. Какую-нибудь Елизавету Николаевну, у которой были инициалы вязью и три имения.

И потом восемнадцатый год, и человека в кожанке с описью, и «сдали государству».

А через тридцать пять лет американский издатель выбирает эти серьги в подарок студентке журфака из Ярославля.

История — та ещё шутница.

— Есть чуть посвежее, — сказал Штейнберг, все поняв. — Наше, советское, двадцатых годов и тридцатых. Есть трофейное.

— А трофейное чьё?

— Немецкое, — сказал он, — тоже из фондов.

Ладно. Не будем.

— Соломон Абрамович, — решил пошутить я. — А пасхальные яйца Фаберже у вас есть?

Он побледнел.

Не смутился — именно побледнел, сделал полшага назад от стола.

— Мистер Миллер…

— То есть есть?

— У нас… — Он сглотнул. — У нас есть одно яйцо. В спец. хранилище. Но насчёт него указаний не было. Мне про них никаких указаний не давали, вы понимаете? Мне сказали — обеспечить украшения. Про яйцо ничего не говорили. Это же национальное достояние, да и не пропустят вас с ним через границу… Нужно специальное разрешение Минкульта.

— Соломон Абрамович. Я пошутил.

— Точно?

— Точно. Мне не нужно яйцо Фаберже. Мне нужны серьги, браслет и что-нибудь третье.

Он выдохнул так, что колыхнулась накидка на лотке.

— Слава богу, — сказал он. — Извините. У меня, знаете, нервы.

Выбирали мы час.

Штейнберг оказался в своём деле настоящим профессионалом — как только речь пошла про камни и оправы, он перестал бояться и заговорил дельно. Спрашивал про цвет глаз, про цвет волос, про рост, про то, какие серьги носят дамы.