— Это вообще можно говорить, только когда они есть, — согласился я. — Пока их нет, любой скажет вам, что это враньё богатых, и будет по-своему прав. Я сам так думал, когда у меня их не было.

— И что изменилось?

— Ничего не изменилось, — сказал я. — В этом и штука. Я просыпаюсь в доме с бассейном, у меня в гараже «роллс-ройс», и я точно тот же человек, каким был, когда у меня не было денег на обед. Все проблемы, которые у меня были внутри, никуда не делись. Они просто теперь в лучшем интерьере.

Вернике медленно кивнул.

— А что делает счастливым?

— Не знаю. — Я допил свою. — Но я заметил одну вещь. Богатый и больной хуже, чем бедный и здоровый. Всегда. Без исключений. Я в прошлом году видел человека, у которого денег в двести раз больше, чем у меня, и он не может заставить себя дотронуться до дверной ручки.

— Это который? — спросил Вернике. — Дайте догадаюсь… Хьюз?

— Ага, он.

— Про него даже у нас в шарашке рассказывали, — сказал немец с уважением. — Значит, правда.

— Правда. И вот он в своей золотой клетке, а вы сейчас летите домой в перешитом пиджаке, и у вас руки не трясутся и голова работает. Я бы на вашем месте посчитал, кому из вас двоих повезло больше.

Вернике долго смотрел в иллюминатор.

— Мне пятьдесят пять лет, — сказал он наконец. — У меня нет работы, нет дома и, возможно, нет страны. И вы хотите сказать, что мне повезло.

— Я хочу сказать, что вы через четыре часа выйдете из этого самолёта и пойдёте куда захотите. Первый раз за восемь лет.

Он не ответил.

Стюардесса собирала стаканы. Загорелось табло, велели пристегнуться, и по салону пошло то шевеление, которое всегда начинается перед тряской.

— Мистер Миллер, — сказал Вернике, застёгивая ремень. — Можно я добавлю шестой пункт?

Началась болтанка, сзади заплакал ребенок.

— Добавьте.

— Деньги делают несчастье комфортным, — повторил он. — А отсутствие денег делает его обязательным. И вот это, знаете, тоже надо иметь в виду. Особенно тем, кто любит красиво рассуждать о том, что богатство не главное.

Я засмеялся.

— Вернике, вы циник.

— Я инженер, — сказал он. — Это одно и то же, только с расчётами.

Глава 6

В аэропорту Шёнефельда было темно, ветрено. Нас выпустили из самолета, махнули рукой в сторону основного здания. И мы толпясь, пошли по взлетке. Никому не было дело до пассажиров из Москвы. Никаких автобусов и уж тем более раздвижных «кишок».

Пограничник в форме полистал мой паспорт минуты три, сверяя что-то в списке, потом всё-таки шлёпнул печать. Вернике прошёл быстрее — у него была бумага с двумя подписями и тремя печатями.

За барьером меня ждал худой парень лет тридцати в штатском.

— Мистер Миллер? Рон Дэвис, миссия США. Машина у выхода, я ваш водитель.

— Рон, у меня к вам просьба. Подождите меня на стоянке час.

— Час?

— А может и полтора.

Я достал из бумажника пятьдесят долларов и это мигом решило вопрос.

— Разумеется. Черный Бьюик, он там такой один.

— Хайнц, вы не хотите перекусить? — я повернулся к Вернике — Я что-то проголодался.

Немец с сомнением на меня посмотрел, я усилил нажим:

— Угощаю. Ну же, соглашайтесь.

— Мне на вокзал надо.

— Мы вас потом отвезем! За мной машина пришла.

— Хорошо, идемте.

Возле аэропорта Шёнефельда, в соседнем здании был ресторанчик под названием Halt! Я даже протер глаза. Нет, все верно.

Зал под сводчатым потолком, деревянные столы, официанты в белых передниках, гул. Народу полно, и не только немцы. Я взял нам сосисок с квашеной капустой, горчицы и две литровых кружки баварского.

Вернике поднял свой, посмотрел на свет и сделал первый глоток.

Потом закрыл глаза.

— Боже, — сказал он. — Господи боже мой. Как я по нему скучал…

— Восемь лет?

— Восемь лет. — Он поставил бокал и вытер губы. — В Союзе варят пиво, мистер Миллер. Я его пил. Оно даже неплохое, особенно жигулёвское. Но это, — он показал на бокал, — это другое.

Он выпил ещё и наконец занялся сосисками.

— Где ваша семья? — спросил я.

— В Мюнхене. — Он говорил с набитым ртом и совершенно этого не стеснялся. — Их выпустили в прошлом году, первой партией. Жену, дочь и ещё сорок человек. Живут у брата жены, у него там мастерская.

— А вас оставили.

— Меня оставили, — согласился Вернике. — Я был нужен. — Он прожевал. — Знаете, я даже благодарен, что их отпустили вперёд. Год я работал спокойнее, чем все семь лет до того.

Мюнхен, подумал я. Американская зона. Бавария, Федеративная Республика, западная марка…

И если человек в пенсне всё-таки сделает то, о чём он мне намекнул за хинкали, — то через пару лет никакой отдельной Баварии может и не быть. Будет одна Германия, нейтральная, без войск с обеих сторон, и вот тогда всё это будет выглядеть совсем иначе.

Впрочем, гадать бессмысленно. Я уже один раз навыдавал догадок, и в результате в Иркутске не сел самолёт с людьми.

— Хайнц, — сказал я. — У меня к вам деловое предложение.

Он положил вилку.

— У вас?

— У меня.

— Мистер Миллер, я вам очень признателен за ужин, но я безработный инженер по проектированию крыла самолета, который восемь лет считал чужие конструкции и не имеет ни одной публикации с сорок пятого года.

— Я знаю.

— И что вы мне можете предложить?

Я отодвинул тарелку.

— В прошлом году одна американская фирма выпустила уникальный компьютер. Называется IBM 701. Электронная вычислительная машина. У меня была возможность с ней поработать — мои люди через знакомых арендовали время, она мне кое-что посчитала.

— Что именно?

— Расшифровала один код, — сказал я. — Неважно какой. Важно, что человеку на это понадобилось бы полгода, а ей — четыре часа.

Вернике смотрел на меня внимательно.

— Я слышал про такие, — сказал он. — У нас в городке говорили про машину в Москве, в институте, кажется, точной механики. Огромный зал, тысячи ламп. Ею считали что-то по атомному проекту. Я её не видел, меня бы не пустили — нет подписки. Хотя нам по крыльям много чего сложно считать надо было.

— Так вот, Хайнц, я под впечатлением до сих пор.

— И что?

— И то, что я хочу делать такие компьютеры.

Он моргнул. Потом взял бокал, отпил и поставил обратно.

— Мистер Миллер. При всём уважении. Вы понимаете, что это такое?

— Расскажите, что я не понимаю.

— С удовольствием, — сказал Вернике, и я увидел, как в нём просыпается человек, который двадцать лет разносил чужие проекты на совещаниях. — Первое. Размер. Эта ваша машина занимает не комнату, а этаж. Ей нужно отдельное здание, отдельный ввод электричества и отдельная холодильная установка, потому что четыре тысячи ламп выделяют тепло как небольшая котельная.

— Верно.

— Второе. Лампы. — Он поднял два пальца. — Радиолампа живёт, скажем, десять тысяч часов. Если у вас их четыре тысячи, то одна перегорает каждые два-три часа непрерывной работы. То есть у вас при машине постоянно сидят люди с ящиком запасных ламп и ищут, какая сдохла. Я это видел на радиолокационных станциях, я знаю, о чём говорю.

— Тоже верно.

— Третье. Деньги. — он снова поднял пальцы. — Такая машина стоит как эскадрилья истребителей. Её может позволить себе государство, армия или очень крупный концерн. И всё. Рынка нет. Кому вы её продадите?

— Никому, — сказал я. — Пока никому. А теперь послушайте меня.

Я подвинул к себе пивную подставку и достал карандаш.

— Смотрите. Чтобы эта штука стала не игрушкой для двух десятков лабораторий, а товаром, нужно решить ровно три задачи. Вы их сами только что назвали, спасибо.

— Пожалуйста.

— Первая — лампы. Их надо выбросить.

— И чем заменить?

— Транзисторами.

Вернике поднял брови.

— Это которые в Bell Labs?