Задав вопрос Дроздову, который собрался отвезти меня обратно, я всего лишь рассчитывал на совет, но никак не на визит в магазин для номенклатуры. Но видимо ему поступили ценные руководящие указания, к которым прилагалась какая-то карточка, которую я не успел рассмотреть.

Когда я понял, что лимитов для меня не предусмотрено, то отвязался по полной, благо цены были весьма и весьма приемлемые. Так-то парень я выносливый. Оттого в первый раз вынес четыре пакета, а во второй вовсе шесть, сгружая их в безразмерный багажник служебной Волги. Из продуктов — только чай и кофе в зёрнах. Много. Целый пакет набил плотняком.

С парфюмерией особо мудрить не стал. Матушке и соседке — Шанель номер пять. Классика, как мне сказала явно соображающая в этом деле дама — консультант, а для жён, моих и Василия — Чёрную магию, тоже от Шанель. Почему одинаковые? Чтобы не ссорились и не завидовали. Выбор был, но лучше я все грехи на себя приму, сказав, что выбирал лучшее и самое дорогое, а дальше всё шло только польское. Нормальная отмазка. Услышав её, дамы меня однозначно простят. Получить польские духи вместо французских… Сами понимаете.

По одежде и обуви я тоже приударялся. Взял нам с Васькой по костюму «Адидас» и кроссовки от той же фирмы к нему.

Даже про главврача не забыл. Купил ему пробковый шлём, такой, подобный был когда-то на колонизаторах, и пару футболок. Самое то для работы на огороде, и модную шариковую ручку «Паркер», со сменными стержнями приобрёл. И нет, это далеко не полный перечень покупок, а так, самое яркое. На самом деле я почти на две тысячи отоварился, почуяв халяву. Пришлось даже услугами Сберкассы воспользоваться, когда налички не хватило. Благо, она тут рядом оказалась.

Домой я возвращался, словно какой-то буржуй, собирающийся в кругосветку. Три здоровенных чемодана и четвёртый, маленький, в руках, но раздутый, как хорошо пожравший поросёнок.

Чай в кружке давно остыл, а я всё сидел за столом, перебирая холщовые мешочки. Снадобье для Антропова — это не просто настой, тут ошибиться нельзя. Почки у него держались на честном слове и передовой советской медицине и, если я хоть что-то упущу, второй попытки мне уже никто не даст. И дело даже не в грозном ведомстве — просто я сам себе такого не прощу.

Первым делом я отобрал золотарник.

Его я заготавливал ещё в прошлом августе, на залитых солнцем просеках за Малым болотом. Срезал только верхушечные метёлки, те, что уже начинали отдавать тяжёлую, медовую желтизну, но ещё не пошли пухом. В каждом соцветии, если приглядеться, прячется едва уловимая искра — я её называю «сухой жар». Он выгоняет из почечных лоханок застоявшуюся слизь и песок, не обжигая, а будто прогревая изнутри. Антропову нужен именно такой, мягкий, почти ласковый жар — от более горячего его сосуды полопаются.

Трудней всего мне пришлось с дроком красильным.

У Татьяны я перенял странную привычку: с дроком надо договариваться. Не в том смысле, чтобы кланяться кусту и петь псалмы, а просто найти правильный, который на речь откликается. Тот, что вырос на скудной, известковой осыпи, а не на жирном чернозёме у реки. У жирного стебли сочные, сила разбавлена водой, а мне нужен был концентрат горечи, которая заставит кровь в почечных канальцах бежать быстрее, вымывать то, что туда годами оседало.

Я перебрал четыре пучка, пока не нащупал тот самый — тонкий и колючий, пахнущий сухой пылью старого сеновала. На разломе он должен был хрустеть, но не гнуться, и сердцевина обязана быть лимонно-зелёной, цветом, как молодая хвоя. Таких стеблей у меня набралось едва на две горсти.

Дальше пошёл спорыш, птичий горец. Вот уж чего было в избытке — я его по осени мешками таскал с огорода, пока Васька не начал шутить про газон, который я «пропалываю в закрома». Но для Антропова обычный, вытоптанный курами спорыш не годился. Пришлось лезть в загашник, куда я складывал траву, собранную на старой гати. Там спорыш растёт вперемешку с дикой мятой, и лист у него не сероватый, а тёмно-зелёный, почти бутылочный по цвету, и стебельки жёстче. Он вобрал в себя не только воду, но силу корней вековых елей, оттого его кремнистые свойства усилены — он не просто гонит жидкость, он умеет дробить соли, как жернов.

От меня самой тонкой работы потребовал лист брусники. Не ягода, нет, ягода здесь была бы лишней, она окисляет среду, а мне требовалось снять воспаление, не тревожа и без того слабую слизистую пациента.

Я взял только те листья, которые перезимовали под снегом. Бурые, кожистые, почти сухие на вид, но с могучей восстанавливающей силой. Держал я их в отдельном свёртке из пергамента, чтобы они не набрались чужого запаха. Когда развернул свёрток — на меня пахнуло прошлогодним лесом, и чем-то ещё, напоминающим дорогой, терпкий чай.

А вот над толокнянкой, медвежьим ушком, я почти час просидел в раздумьях.

Слишком уж сильна эта трава, агрессивная. Её обычно мешают в равных долях с брусникой для обеззараживания мочевых путей, но Антропову она нужна была в крошечной, я бы даже сказал — чисто сигнальной дозе.

В результате я отделил всего лишь пять листочков, самых мелких, с нижней части ветки, где растение уже не тянется к солнцу, а лишь копит силу в тени. Эти листочки я разотру в ступке в пыль и добавлю на кончике ножа, исключительно чтобы запустить механизм снадобья, а всю черновую работу оставлю золотарнику и спорышу.

Самое сложное было с корнем лютика. Я хотел добавить его чуть-чуть, для пряного, согревающего духа, который погонит кровь по сосудам почек мягко, не повышая общее давление. Но весь мой прошлогодний лютик выдохся, я сразу почуял, что палец, прижатый к срезу, не ощутил того эфирного холодка, той необходимой мыльной свежести. Пришлось идти в погреб, где в ящике с влажным песком у меня хранились свежие корни, выкопанные перед самым ледоставом. Выбрал некрупный, размером с мизинец, упругий корешок, будто резиновый, с резким, почти животным запахом. Отрезал ровно столько, чтобы аромат раскрылся в спирту, но и не перебил остальные травы. Остальное сунул обратно в песок — он мне ещё не раз пригодится.

Когда всё было отобрано, я дождался одобрительного хмыка Ратибора, расстелил на столе чистую льняную салфетку и разложил сырьё кучками. Не спеша, по одному, ещё раз осмотрел каждый лист, каждый срез, каждую метёлку — не подопрело ли где, не завелась ли плесень. Плесень для почечного сбора — как нож в спину. Можно всё будет испортить одним испорченным компонентом.

В комнате лаборатории нынче запашисто. Травы меж собой спорят ароматами, кто сильней, а кто так себе. Но в итоге запах-то выходил правильный. Такой, что даже моя усталость отступила, а ладони начало покалывать от нетерпения взяться за ступку и кастрюли.

Я зажёг горелку на газовой плите и достал с полки эмалированный таз для будущего обустройства водяной бани.

Первая партия снадобий у меня должна быть готова к тому моменту, когда сотрудник КГБ Дроздов приземлится в Кольцово и поедет ко мне, проклиная по пути наши дороги. Времени уже оставалось в обрез.

Про то, как мои столичные подарки зашли всем одаряемым я рассказывать не стану. Ни про широко открытые глаза, ни про трепетные ноздри, и уж тем более не про то, что все они почувствовали себя причастными к более высокому кругу.

Роздал не всё, а лишь верхушки. Рассказ и всё остальное пообещал завтра, точней, уже сегодня, но после кофе.

Но я же бессовестный. Прямо на следующее утро я их идиллию и потуги на высшее общество оборжал так, что в итоге они и сами смеялись. Понятное дело, на меня никто не обиделся, ибо не оскудеет рука дающего, если на неё желчью не капать. И нет, это не я придумал. Сами поняли.

А тут ещё и моя жена скипидара подлила.

— Ты бы нам лучше импортного антикомарина купил, а то лютуют насекомые по вечерам, и даже через марлю в дом пролазят.