Самокритично такое могу утверждать, так как сам это чувствую.

Дом для мамы обустраивала и создавала Татьяна. За образец она взяла привычную для матушки её городскую квартиру, и всего лишь старалась улучшить её в деталях. Добавить метр к ширине кухни, сделать чуть пошире туалет и ванную комнату — вроде и мелочи, но они работают от обратного. К хорошему быстро привыкаешь. Но когда приходится возвращаться, то невольно сравниваешь.

Короче, дом для мамы достроен. Ещё не обжит и толком не обделан, но тут даже жена руками развела, не в силах себе представить фантазии будущей хозяйки.

А строители тем временем взялись за гостевой дом.

Там всё просто. Три небольшие спальни, зал и кухня. Общественные места на всех в конце коридора. Этакий мини-госпиталь, чтобы было где перекантоваться два — три дня.

А я нынче весь в тренировках. Ратибор, поймав паузу в моих занятиях, начал усиленно меня накачивать целительскими заклинаниями, не забывая про общее развитие и болезненную прокачку каналов.

Общие ощущения можно передать легко и коротко: — «Лучше бы я умер вчера!»

Бамс-с! Выцелил я приклад ружья, расщепив его двумя быстрыми выстрелами до состояния непригодности.

Если что, этот бракоша был самым агрессивным, двое остальных сразу попрятались и не отсвечивали.

— Оружие выкинуть перед собой! Самим лечь на землю! Руки на затылок! — начал я раздавать команды, чуть усилив свой голос магией.

Браконьеров поймал. Лосиху завалили, козлы. Хорошо, что без молодняка. Старая она была, но им по фиг. Похоже, даже не понимают, что её мясо им бы никакого удовольствия не доставило.

Хотя, как сказать. В Свердловске уже в ходу талоны на мясо. А уж хозяйки всяко бы извернулись, превращая лосиное мясо в фарш и добавляя туда молоко, чтобы мясные котлеты получились. Хоть какие-то.

Но это вовсе не красит браконьеров, особенно того, который уже разок выстрелил в нашу сторону.

Я подошёл ближе, держа карабин наготове. Воланд, который до этого сидел в машине, вдруг выскочил и бросился к лежащим — рычал, скалился, но не трогал. Умная собака, чувствовала, что нельзя.

— Стоять, — приказал я.

Воланд замер, но не успокоился. Стоял над ними, как надзиратель, и скалил зубы.

— Ты, — я ткнул стволом в сторону того, который стрелял. — Имя?

— Степан, — прохрипел он, уткнувшись лицом в траву. — Мы ж ничё… Мы ж тихо…

— Тихо, — усмехнулся я. — Лосиху завалили. Старую. С мясом, которое только на фарш. И в меня стреляли.

— Не стреляли мы в тебя! — завопил второй, помоложе. — Это он, дурак, в сторону пальнул, когда вы из кустов выскочили!

— В сторону, — я перевёл взгляд на старшего. — А если бы в меня? Или в собаку?

Степан молчал.

— Оружие — на землю, — повторил я. — Тихо. Если кто дернётся — пристрелю. У меня не забалуешь. Лес — моя вотчина, а вы — воры. Вы хуже воров. Потому что воры крадут, а вы — убиваете. Беспомощных животных.

Я подошёл к лосихе. Она лежала на боку, глаза открытые, в них — застывший ужас. Я присел, закрыл ей веки рукой.

— «Жалко, — мысленно сказал Ратибор. — Красивое животное было. Старое, но красивое. Такие должны умирать своей смертью. А не от пули».

— Знаю, — ответил я. — Потому и злюсь.

Я крикнул Василия.

— Васька, ты где?

— Туточки. Сижу, где ты и сказал.

— У нас браконьеры. Трое. Лосиху завалили. Старую. Дураки — мясо только на фарш сгодится. И в меня стреляли.

— Они живые?

— Пока да.

— А может их того…

— Может, но сначала поговорим.

Я повернулся к лежащим.

— Встать! — скомандовал я. — Медленно. Руки за голову. Лицом к дереву.

Они встали. Тряслись. Все трое — взрослые мужики, а тряслись, как зайцы.

— Знаете, что вам грозит? — спросил я. — За незаконную охоту — штраф. За отстрел лося в запрещённый срок — уголовка. За стрельбу в сторону егеря — ещё одна статья. Если бы я был помоложе и погорячее — вы бы уже лежали с простреленными коленями. Поняли?

— Поняли, — прошептал третий, самый молодой. — Мы больше не будем.

— Не будете, — кивнул я. — Потому что я запомнил ваши лица. И если ещё раз увижу в этом лесу — пеняйте на себя.

Я достал верёвку из машины, связал им руки за спиной.

— Ждите, — сказал я. — Сейчас приедет мой помощник, а потом — милиция. И будете давать показания.

— Может, договоримся? — вдруг сказал Степан, тот, что стрелял. — У нас деньги есть.

— Деньги? — я усмехнулся. — А сколько стоит жизнь лосихи? Сколько стоит моя жизнь? Собаки?

Он замолчал.

— Деньгами, — сказал я тихо, — Вы можете откупиться от многих. Но не от меня. И не от леса. Лес помнит. И оно вам ещё аукнется. Поверьте.

— «Сильно сказано, — заметил Ратибор. — Но правильно. Лес — живой. Он не прощает убийц».

— Знаю, — мысленно ответил я. — Потому и говорю.

Василий приехал через полчаса. С ним — участковый и трое мужиков из села, которых он подхватил по дороге. С ружьями, с собаками.

— Эти? — спросил Василий, вылезая из машины.

— Эти, — кивнул я. — С ружьями.

— Чьи ружья?

— Я запомнил номера. И марки. Одно — «Иж-27». Третьего, — я показал на Степана, — Разбил приклад ему выстрелами. Он в меня стрелял.

— Стрелял? — Василий нахмурился, подошёл к браконьеру. — Ты, падла, понимаешь, что это — покушение на егеря? Это тебе не просто охота незаконная.

— Я не хотел, — пробормотал Степан. — Оно само.

— Само не стреляет, — отрезал Василий. — Садись в машину. И молчи. Потом с ментами разговаривать будешь, а мне твои бредни не интересны.

Он повернулся ко мне:

— Ты как? Не ранен?

— Нет, — ответил я. — Но лосиху жалко. Старая была. Могла бы ещё года два прожить. Умереть своей смертью.

— А они, — Василий кивнул в сторону браконьеров, — Они этого не понимают. Для них лес — это магазин. Пришёл, своровал, ушёл.

— Потому я их и поймал, — сказал я. — И буду ловить. Каждый раз. Пока не поймут.

Василий кивнул, погладив Воланда по холке

— Ладно, — сказал я. — Давай оформлять. Пока менты не приехали.

Мы переписали номера ружей, сфотографировали тушу лосихи, сделали схему места происшествия. Всё, как учили на курсах егерей.

— «Ты молодец, — сказал Ратибор, когда я закончил. — Не струсил. Не убил. Пожалел. Даже таких. Это — сила. Настоящая».

— Не сила, — ответил я. — Слабость. Потому что убить легко. А наказать по закону — сложно. Но правильно.

— «Может, и правильно, — вздохнул наставник. — В моём мире за такое убивали на месте. И никто не спрашивал — правильно или нет».

— Потому ваш мир и погиб, — ответил я. — От жестокости. А мы — выживем. Потому что у нас есть Закон. И совесть. И надежда. По крайней мере, я на это надеюсь.

Ратибор замолчал. Я чувствовал, он думает о чём-то своём, далёком, почти забытом.

— «Может, ты и прав, — сказал он наконец. — Может, и прав…»

Через час приехала милиция. Участковый, двое оперов. Долго оформляли, задавали вопросы, составляли протокол.

— Вы, Александр, — сказал участковый на прощание, — будьте осторожнее. Эти люди — не первый раз к нам попадают. Им терять нечего. Они могут и мстить.

— Пусть попробуют, — ответил я. — Лес большой. А я в нём — свой. Чужого мигом замечу.

Он хмыкнул, пожал мне руку и уехал.

Василий остался. Мы стояли у машины, смотрели на тушу лосихи, которую мужики уже разделывали, чтобы отвезти на экспертизу.

— Жалко, — повторил Василий.

— Жалко, — согласился я. — Пойдём домой. Ужинать.

— Ты расстроен? — спросила жена тихо, когда я почти ничего не съел, так как в горло пища не лезла.