Я задумался. Может к дремликам мы действительно не успеем, темнеть начинало уже раньше, чем месяц назад.

— Хорошо, значит, только за живицей, — согласился я.

Грэм кивнул и мы двинулись прочь от каменной воронки.

Когда мы отошли на приличное расстояние, я вновь заговорил:

— Дед, а ты ведь слышал, как Могильщик обмолвился про «сотни лет»? И про какие-то свои цели, для которых им и нужен камнегрыз?

— Слышал-слышал, — глухо отозвался Грэм, легко перешагивая через поваленный замшелый ствол.

— Разве Одаренные столько живут? — прищурился я. — Даже Киросу нет сотни лет, а он уже выглядит иногда так, будто вот-вот рассыплется от старости.

Грэм хохотнул.

— Этот не рассыпется. Еще десятки лет жить будет, его Дар силен. А что до сотен лет… Я, честно говоря, не обратил внимание. Мало ли, может он хочет казаться старше, чем есть, — пожал широкими плечами старик. — Да и может он толком считать не умеет, и для него прошли уже сотни лет. Как проверить?

— Никак. — ответил я.

— Именно. А что до возраста…тут ведь какое дело, Элиас. Зеленое Море — место гиблое. Здесь самые сильные Одаренные рискуют шкурой ежедневно. Вон, даже Кирос со всем его опытом и стаей до сих пор изредка выходит к границам Глубин, где его любая тварь может ненароком пришибить. Охотники, приручители — все складывают головы раньше, чем успевают состариться в постели. Так как тут узнать, где предел жизни Одаренного или сильного Одаренного? Самый старый кого я знаю — это Кирос.

— Не Ульма? — уточнил я.

— Она никогда не называла своего возраста, поэтому я могу только гадать.

— Ясно. Значит думаешь, он приврал для красного словца? Всё таки «сотни лет» — это две и больше…

— Кто его знает, — снова передернул плечами Грэм. — Но с другой стороны…я в последнее время уже ничему не удивляюсь. После того, что этот старый гнилодарец продемонстрировал сегодня в воронке, после того, как он прирастил к себе кость Первородного и пустил в грудь Сердце Роя… От него можно ожидать чего угодно. Может он и нашел способ продлевать себе жизнь каким-то «методами».

— Может…

Меня, правда, беспокоило другое. Гнус как будто помирился с Могильщиком, как и другие гнилодарцы, и все недопонимания, похоже, исчезли. И тут…он тайком передает мне семя, которое может свести на нет силу его учителя. Значит, он ему до конца не доверяет. Или же дело в другом, может увиденное в бою с черным камнегрызом заставило его что-то осознать о Могильщике? Хоть он и слепой, но видит побольше нашего с дедом, в этом я не сомневался. А может…он сумел сегодня взять кровь Могильщика, как сделал с моей кровью, и что-то из нее узнал — что-то, что ему совсем не понравилось? У того ведь сегодня были раны. Один комар — и образец крови взят, а что Гнус сможет из него извлечь и понять — можно только догадываться.

Почему он дал его мне, тут понятно: он знает, что только я с моим Даром способен реанимировать это мертвое, выжженное семя и вырастить его в полной тайне, и я не связан с Могильщиком. В любом случае, подарок Гнуса нужно было обязательно прорастить. Ведь если Безумное Древо даст плоды и пыльцу, у меня в руках окажется абсолютный противовес и самому Могильщику, и любому гнилодарцу с подобным Даром, если они выступят против нас.

Шагая по лесной тропе вслед за Грэмом, я сунул руку в карман, зажал уголек семени между пальцами и направил в него тонкую струйку своей живы. Энергия коснулась обугленной оболочки, но… ничего не произошло. Семя даже не дрогнуло, не попыталось втянуть в себя силу, как это делали другие растения.

[Состояние: Глубокая спячка (Жизнеспособность: 4%).]

Странно. Я думал, прямая подпитка хоть немного сдвинет дело с мертвой точки. Значит, повреждения слишком глубокие. Придется дома применять либо навык Пробуждения, либо вымачивать его в концентрированной смеси гидролатов и пыльцы дремликов, уж это-то должно точно повысить его жизнеспособность.

Пока мы шли к роще Смоляных Мертвецов, я позволил Виа свободно поохотиться в стороне от тропы. И здесь, в знакомой части Кромки, она справлялась с мелким зверьем за считанные секунды, стоило ей через свое тепловое зрение заметить добычу. Да, она стала быстрее, опаснее и крупнее. Но всё это мелочи по сравнению с тем, что через день она достигнет предела и эволюционирует — вот это действительно интересно. Слишком уж много времени ушло на всю эту эволюцию.

Вскоре между деревьями показались знакомые угольно-черные, будто обугленные стволы, сочащиеся густой золотистой смолой. Мы остановились у крайних исполинов. Да, повезло же мне тогда наткнуться на это место в погоне за смолячком. Эх, будто вечность назад всё это было. Интересно, где он сейчас? Схрон-то его разграбили, значит, наверняка нашел новое место, куда стаскивает всё наворованное и прилипшее.

— Ну что, — Грэм скинул корзину на землю и размял затекшие плечи, — будем набирать?

— Да.

Я тоже снял корзину, доставая деревянные миски и лопатку, которые захватил с собой. Помнил как пришлось в прошлые разы собирать руками и заворачивать в листья. Сейчас всё будет…культурно.

Что ж, живица мне пригодится не только как основа для регенерационной мази Могильщика, но и для создания новых угольных карандашей — старые запасы почти подошли к концу, а чертить и тренировать мелкие знаки Символа Предела мне предстояло еще много.

Мы с Грэмом принялись не спеша соскребать выступившую на черной коре мягкую смолу. И мне показалось, что ее стало намного меньше. Будто ее кто-то во многих местах…подъедает? Понемногу мы наполняли миски.

Седой, которому быстро наскучило сидеть без дела, перебрался с моего плеча на ближайший черный ствол, прошелся по толстой ветке и вдруг запищал, бросившись вдогонку за каким-то крупным насекомым. И таких насекомых на этом дереве было не одно.

Я подошел ближе, пригляделся к коре и с любопытством приподнял бровь. По стволу деловито карабкался странный жук размером с грецкий орех, сильно напоминающий земного скарабея. Вот только катал он перед собой вовсе не навоз, а аккуратный, идеально круглый шарик полупрозрачной золотистой живицы. Седой вернулся, не поймав первого жука, и собирался уже поддеть коготками второго, возле которого стоял я.

— Отстань от него, — мягко скомандовал я, отводя лапку мурлыки пальцем. — Дай ему заниматься своим делом. Катает себе шарики — и пусть катает.

— Пи!

— Ага, нельзя. Всё равно тебе от него пользы не будет. Смысл его есть?

Седой недовольно пискнул, покосился на меня своими янтарными глазами и демонстративно перепрыгнул на соседний черный ствол.

Я же еще пару секунд понаблюдал за необычным тружеником, а затем заметил чуть выше по стволу еще нескольких таких же жуков, только помельче. Присмотревшись к глубокой продольной выемке в коре, куда они ползли, я увидел там целую горсть уже готовых, затвердевших золотистых сфер. Сквозь полупрозрачную толщу янтарной смолы внутри каждого шарика отчетливо просвечивали какие-то мелкие лесные семена. И не выглядело так, будто они попали туда случайно.

Они так делают запасы? Но как же они потом эту каменную смолу разгрызают?

Я осторожно протянул палец, коснулся жесткого панциря ближайшего жука и активировал Анализ.

[Объект: Смоляной жук-катальщик.

Свойства: Собирает семена лесных растений и запечатывает их в шариках из живицы. Железы насекомого выделяют особый фермент, способный за считанные минуты разжижать и разлагать любой вид древесной смолы.]

Любой янтарь, значит? Это я запомнил. Выходит, они используют живицу как кладовку, а потом растворяют оболочку своим секретом и съедают содержимое. Ладно, пусть живут и размножаются. Если мне когда-нибудь понадобится растворить застывший янтарь без огня, я точно знаю, куда заглянуть. Правда, сам-то я вряд ли сумею заставить их выделять ферменты, а вот с помощью Лиры — можно.

Я вернулся к сбору смолы, уже осознанно переходя от одного дерева к другому, надеясь повстречать новую живность, которая заселила это место. Минут через десять, обходя особенно старый и кряжистый ствол, я наткнулся на небольшое узкое дупло на уровне груди. Заглянув внутрь, я невольно присвистнул: всё дно выемки было доверху засыпано сотнями таких янтарных шариков.