Совсем недавно Вер слышал вариации на эту тему в таверне Субуры. Тот разговор ему не понравился. Этот тоже не вызвал восторга. Наверное, это ошибка всех философов – пытаться предоставить счастье одним махом.
Но Элий не воспринял пожелание киника всерьез и заметил с улыбкой:
– Ни один гений не передаст такое желание богам, потому что это желание бога, а не человека.
Марий на минуту задумался. Он оценил ум Элия, но еще больше оценил его лесть.
– Твое замечание не лишено смысла. И, пожалуй, я дам тебе приют.
Марий поднялся и подошел, чтобы отпереть калитку. Элий с трудом сумел сохранить бесстрастное выражение лица, а Вер брезгливо сморщился: от Мария несло застарелым потом. Всем известно, что Диоген жил в бочке, но это не означает, что киники любят посещать бани.
– А, вам не нравится мой запах! – – заорал Марий. – Но, клянусь собакой, от политиков в Риме пахнет еще хуже!
– Поэтому сенаторы используют так много благовоний, – отвечал Элий.
Марий вновь остался доволен ответом и пропустил гостей в дом. Облезлые стены во влажных потеках, почерневший потолок и просевший пол – это запустение напомнило Веру убогость и скудость обстановки его детства во время Третьей Северной войны.
В крошечном триклинии обнаружились три каменных ложа и такой же грубо отесанный каменный куб, служащий столом. Одно ложе было занято. На нем, завернувшись в коричневый, заскорузлый от грязи плащ, храпел какой-то киник. Не обращая на него внимания, Марий наполнил глиняные кружки козьим молоком и сверху положил по ломтю рыхлого светлого хлеба. Отказаться от столь щедрого угощения было невозможно, хотя друзья не так давно вкусили изысканный обед у Гесида. Они уселись на свободное ложе и принялись есть.
– Наверняка, Элий, тебе мой обед не по вкусу, – ухмыльнулся Марий, глядя, как сенатор медленно пережевывает кусок хлеба. – Но черствый хлеб хорошо сочетается с твердостью духа. Думаю, ты найдешь подходящую цитату из Марка Аврелия, чтобы убедить себя, что нынешний обед не так плох?
Оказывается, Марий был не так далек от столичной жизни и знал увлечение Элия стоицизмом. Старый киник не упустил возможности подковырнуть молодого стоика.
– «Относительно мясных блюд и вообще подобных кушаний можно приучить себя к такому взгляду: это вот труп рыбы, это – труп птицы или поросенка»[33] , – охотно процитировал Элий.
– О, мудрость! – Марий громко захлопал в ладоши.
Хлопки эти разбудили спящего киника. Он приподнял голову, глянул круглыми ошалевшими глазами на гостей и пробормотал заплетающимся языком:
– Принес «мечту»?
– Мечта улетучилась, – отвечал Вер, не уверенный, что правильно понял вопрос.
– Дай «мечту»… «мечту» немедленно… гнида… Киник завертелся на ложе, выгибаясь, как угорь, и засучил ногами. И тут тряпки, в которые он был завернут,
тоже закопошились, и наружу выбралась худая девица с узким лицом и черными густыми волосами, причем совершенно голая. На ее худой спине с торчащими лопатками острым частоколом проступали позвонки. Девица была на редкость уродлива – длинное плоское туловище с крошечными грудями, а ноги короткие и толстые. Не обращая внимания на гостей, девица вытащила из-под грязной тряпицы шприц, наполненный мутноватой белой жидкостью, и, ухватив повисшую плетью руку несчастного киника, всадила в вену иглу.
– Вот мечта Империи и сбылась, – проговорил Марий с печальной улыбкой. —
Краткое исступленное желание и столь же краткая и простенькая реализация мечты. Не нужны ни поединки, ни риск, ни арена, ни зрители. Лишь человек, его вена, шприц и игла. И немного субстанции, именуемой «мечтой». Перед вами первое и главное доказательство первичности материи.
Девица повернулась к гостям.
Никакого света, кроме уличного, проникающего сквозь узкое, забранное деревянной решеткой оконце, в комнатке не было. Но в черных расширенных зрачках отражалось по тлеющей свече. Она протянула Веру шприц и со странной усмешкой-сказала:
– «Мечта»… Отведай «мечты»…
– Бери, собака, не бойся, – усмехнулся Марий. – Первая «мечта», как первое соитие…
Юний брезгливо поморщился и отстранился.
– Когда я учился в Александрии, подобный препарат испытывали на добровольцах, – задумчиво сказал Элий. – Он помогал людям в случае амнезии. Некоторым удавалось вспомнить час своего рождения. Может, тебе надо что-то вспомнить?
Элий взял из рук девицы шприц. Струйка мутной жидкости брызнула из иглы.
– Начнем? – спросил Элий со странной улыбкой.
Вер ошалело глядел на друга. Элий предлагает ему наркотик! Или сенатор, лишившись гения, сходит с ума? Что он делает? Зачем?
– С бесноватыми надо бесноваться[34] , – улыбка Элия сделалась совершенно безумной.
– Ты хотел укрыться в моем приюте, – сказал Марий. – Моя «мечта» укрывает даже от богов. Кто принимает «мечту», делается невидим для богов…
– Я не собираюсь прятаться от богов.
– А я бы на твоем месте укололся, – разглядывая паутину на потолке, отрешенным голосом сказал Марий. – Послушайся, собака, старого мудреца.
Веру показалось, что зрачки Элия странно расширены и светятся тем же таинственным светом, что и глаза одурманенной наркотиками девицы. Как зачарованный, Вер послушно вытянул руку, и Элий вколол ему в вену иглу. Вер получит мечту. Примитивную, вульгарную мечту. Но именно таким мечтам и удается сбыться.
Юний Вер лежал в колыбели, а мать смотрела на него и улыбалась. Она была прекрасна. Не такой, какой он запомнил ее-в доспехах, от которых шел запах пота, металла и кожи; ее руки были мягкими и теплыми, а не огрубевшими, и от них не пахло ружейной смазкой. На ней было платье из тончайшего белого виссона, а на шее – ожерелье из разноцветных камней. Как она могла так перемениться?
– Мой маленький… – шептала она, наклоняясь над ним. – Знал бы ты, какой опасности тебе удалось избежать. Но надеюсь, что ты не узнаешь об этом никогда.
Она взяла его на руки и поднесла к окну – и он увидел совершенно незнакомый пейзаж. Небо было серым и хмурым, шел дождь, и темная зелень деревьев влажно блестела. Дом, в котором они жили, находился на холме – где-то внизу извивалась серой лентой река.