Он протянул старухе сандвич с ветчиной. Рассыльный ушел. Она приподняла верхний ломоть хлеба и — о чудо! — наконец открыла рот.

— Вот уже больше пятнадцати лет, как я не ем мяса.

Старикам оно не нужно.

— Может быть, тогда с сыром?

— Все равно: я не голодна.

Мегрэ вновь зашел к инспекторам:

— Пусть кто-нибудь позвонит в пивную и попросит принести бутерброды с сыром.

Сам он ел словно назло всему на свете, трубка в одной руке, сандвич — в другой, и время от времени прерывался, чтобы отхлебнуть пива. Жанвье отложил бесполезный карандаш и тоже принялся за еду.

— Может быть, вы хотите поговорить со мной наедине?

Она лишь пожала плечами.

— С настоящего момента вы имеете право на присутствие адвоката по вашему выбору. Я готов немедленно пригласить любого, кого вы мне укажете. У вас есть знакомый адвокат?

— Нет.

— Хотите, я дам вам список?

— Это ни к чему.

— Вы предпочитаете адвоката по назначению?

— Зачем он мне нужен?

Все же они продвинулись вперед: старуха разомкнула губы.

— Вы признаетесь в убийстве вашего хозяина?

— Мне нечего сказать.

— Иными словами, вы поклялись молчать, что бы ни случилось?

Снова выматывающее молчание. Табачный дым клубился в кабинете, озаренном косыми лучами солнца.

Пахло ветчиной, пивом и кофе.

— Хотите чашечку кофе?

— Я пью кофе только по утрам, и то с молоком.

— Чего вам принести попить?

— Ничего.

— Вы собираетесь объявить голодовку?

Зря он это сказал: старуха едва сдержала улыбку, — возможно, мысль пришлась ей по вкусу.

В этом же самом кабинете, в таких же обстоятельствах Мегрэ повидал на своем веку самых разных подозреваемых, и несгибаемых, и слабых: одни плакали, другие все больше и больше бледнели, третьи вели себя вызывающе и насмехались над ним.

Но впервые он видел, чтобы кто-нибудь, сидя на этом стуле, проявлял такое безразличие и спокойное упрямство.

— Вы так и не хотите ничего сказать?

— Пока не хочу.

— Когда же вы собираетесь заговорить?

— Пока не знаю.

— Вы чего-то ждете?

Молчание.

— Вы хотите, чтобы я пригласил принцессу де В.?

Она покачала головой.

— Может быть, вы хотите кому-нибудь отправить весточку, желаете кого-нибудь видеть?

Принесли сандвичи с сыром, но старуха равнодушно взглянула на них. Она все качала головой и повторяла:

— Не сейчас.

— Значит, вы твердо решили не говорить, не пить и не есть.

Она выбрала неудобный стул: кто бы ни сел на него, через какое-то время начинал ерзать. Она же и по прошествии часа сидела все так же прямо, не шелохнувшись.

— Послушайте, Жакетта…

Она нахмурилась, шокированная подобной фамильярностью, и комиссару стало неловко.

— Предупреждаю вас: мы будем сидеть в этой комнате столько, сколько потребуется. У нас есть неопровержимое доказательство того, что вы произвели один или несколько выстрелов. Я просто прошу вас сказать мне, почему вы это сделали и при каких обстоятельствах. Вашим идиотским молчанием… — Слово вырвалось помимо воли, и комиссар поправился: — Вашим молчанием вы рискуете навести полицию на ложный след, бросить тень подозрения на других людей. Если через полчаса вы не ответите на мои вопросы, я вызову сюда принцессу и устрою очную ставку. Я призову также ее сына, Алена Мазерона, его жену, и тогда посмотрим, сможете ли вы при таком стечении народа… — Тут он вскрикнул, вне себя от ярости: — Что там еще?

В дверь стучали. Старый Жозеф увлек комиссара в коридор и прошептал, потупясь:

— Какой-то молодой человек настаивает…

— Какой такой молодой человек?

Жозеф протянул ему визитную карточку, где значилось имя Жюльена де В., внука Изабель.

— Где он?

— В приемной. Говорит, что спешит: опаздывает на очень важную лекцию.

— Пусть еще минутку подождет.

Мегрэ вернулся в кабинет.

— Внук Изабель, Жюльен, хочет увидеться со мной.

Вероятно, у него есть что мне сказать. Вы так и продолжаете хранить молчание?

Сцена, без сомнения, раздражала, но вместе с тем и хватала за душу. Теперь Мегрэ вроде бы почувствовал, что старуха борется с собой; похоже, он все же нащупал слабинку. Даже Жанвье, который довольствовался ролью зрителя, стало немного не по себе.

— Наступит момент, когда вам придется заговорить.

В таком случае, почему бы…

— Я имею право повидать священника?

— Вы хотите исповедаться?

— Я только прошу у вас разрешения переговорить со священником, с аббатом Барро.

— Где я могу найти аббата Барро?

— В приходе Святой Клотильды.

— Это ваш исповедник?

Не желая упускать ни малейшего шанса, Мегрэ потянулся к телефону:

— Соедините меня с домом священника в приходе Святой Клотильды. Да… Я жду… Аббат Барро… Какая разница, как пишется…

Мегрэ раскладывал на столе свои трубки, выстраивал их в цепочку, словно оловянных солдатиков.

— Алло!.. Аббат Барро?.. Это уголовная полиция…

Мегрэ, дивизионный комиссар… В моем кабинете находится одна из ваших прихожанок, она хочет с вами переговорить… Да… Речь идет о мадемуазель Ларрье…

Вы можете сейчас взять такси и приехать на набережную Орфевр?.. Благодарю вас… Да… Она ждет вас… — Потом он сказал Жанвье: — Когда придет священник, введи его сюда и оставь их наедине… А мне пока нужно кое-кого повидать…

И он направился к приемной, где дожидался один только молодой человек, одетый в черное, тот самый, которого он видел накануне на улице Варенн вместе с его родителями, братьями и сестрами. Увидев Мегрэ, он встал и последовал за комиссаром в маленький кабинет, оказавшийся свободным.

— Присаживайтесь.

— У меня мало времени. Я должен вернуться на улицу Ульм: через полчаса начинается лекция.

В крошечном кабинетике он казался еще выше и крупнее. Его лицо было серьезным, немного грустным.

— Уже вчера, когда вы приходили к моей бабке, я хотел с вами поговорить, но не улучил момента.

Мегрэ почему-то подумал, что ему хотелось бы иметь такого же сына, как этот парнишка. Он обладал природной непринужденностью и в то же время врожденной скромностью, и если он был немного застенчив, то всякий видел, что это происходит от душевной деликатности.

— Не знаю, поможет ли вам то, что я сейчас скажу.

Ночью я много думал об этом. Дело в том, что во вторник, после полудня, я ходил проведать дядю.

— Дядю?

На щеках юноши появился легкий румянец, но тут же исчез. Он застенчиво улыбнулся:

— Так я называл графа де Сент-Илера.

— Вы часто ходили к нему?

— Да. Я никогда не говорил родителям, хотя и не скрывался. С самого детства я много слышал о нем.

— От кого?

— От нянек, потом от одноклассников. Роман моей бабки сделался почти легендой.

— Знаю.

— Где-то лет в десять-одиннадцать я спросил ее саму, и мы частенько после этого говорили о Сент-Илере. Она читала мне некоторые письма, те, например, где он рассказывал о дипломатических приемах, о переговорах с главами государств. Вы читали его письма?

— Нет.

— Он писал, очень хорошо, живо — примерно как кардинал де Рец. Может быть, именно благодаря графу и его письмам я избрал карьеру дипломата.

— Когда же вы лично познакомились с ним?

— Два года назад. В Станисла у меня был товарищ, чей дед тоже принадлежал к дипломатическому корпусу. И вот однажды в его доме я встретил графа де Сент-Илера и попросил, чтобы меня представили.

Чувствовалось, что он был очень взволнован, разглядывал меня с головы до пят; я был растроган тоже. Он стал расспрашивать меня об учебе, о планах на будущее.

— Вы навещали его на улице Сен-Доминик?

— Он пригласил меня, хотя и добавил: «Только если ваши родители не сочтут это неподобающим».

— Вы часто виделись?

— Не очень. В среднем где-то раз в месяц. Это зависело от обстоятельств. Например, я советовался с ним, получив степень бакалавра, и он одобрил мое намерение поступить в школу. Он тоже полагал, что если это и не поможет мне в моей карьере, то во всяком случае даст крепкие знания.