Например, нужно позволить коллегии вигилов приготовиться к встрече — собраться, хотя бы. Немайн им не начальница, а только возможная патронесса, и ей совсем не нужно проверять готовность стражников и пожарных. Им положено просто посмотреть друг на друга, проверить, сможет ли она ужиться с такими вот людьми. Маленькими, но организованными. Коллегия означает, что входящие в неё люди содержат собственную штаб-квартиру — то есть гостиницу, столовую и кассу взаимопомощи. Ещё коллегиатам нужно, чтобы их шествие по улицам в дни праздников внушало гордость простым горожанам и опаску большим людям. Обидеть маленького человека — легко. Обидеть маленького человека из солидной коллегии — чревато. Особенно, если в числе коллегиатов — вигилы, разом полицейские и пожарные. Эти сами кого хочешь обидят, ну или устроят пирушку в час, когда будет гореть дом их обидчика. И ему ещё повезёт, если он не будет вопить изнутри!

Другое дело — экипаж. У них из-за отсутствия силы тяжести прилила кровь к голове, их вестибулярный аппарат не может понять где верх, где низ, возникает чувство оторванности от земли и затерянности в бесконечности или эйфория от безграничной свободы и ощущение сопричастности всему миру…

Вот стоят две девицы, одна догнала другую, но та, что на голову ниже и лет на десять младше, совершенно не собирается сдаваться. Даже смотрит — на сиду, не на поймавшую. Сверлит в упор двумя серебряными кружочками с живой искрой. Ангарат, дочь присяжного аргентария и магистра оружейников.

Вторая — незнакомка. Собрана, глядит исподлобья — сверху вниз это надо ещё исхитриться! — но чуточку вбок. Левой руки не видно, а Немайн уже так привыкла к подсказкам!

Они снова начинают говорить, и снова хором. Хотя их историю можно прочитать по их одежде, дыханию и жару, который, если его не смыть, через считанные часы превратится в запах.

— Вы должны меня сопровождать. — констатировала Немайн и резко спросила: — В таком виде?

Потом начала громко жаловаться на слуг, которых в огромном доме не сыскать днём с огнём, впрочем, не столько из их нерадивости, сколько из огромности особняка… Все нашлись, а давешняя служанка с печаткой, извиняясь, заметила, что вполне достаточно громко обозначить потребность в услугах — если почётная гостья дома, конечно, не испытывает всамделишного недовольства.

— Я всего лишь хочу привести в порядок… — Немайн скосилась на двоих бегуний. Пусть временно, да своих. — Нас.

Так они и познакомились с ванной в «Голове Грифона» — скорее с небольшим бассейном, высеченным из египетского порфира. Отчего-то вспомнилось, что в похожей ванне похоронили остготского короля Теодориха, тогдашнего владыку Рима — пару самых приближённых римлян он казнил, а остальные дружно промолчали, когда готы решили, что монументальное сооружение — это королевский саркофаг. Но сначала… Да, сначала Немайн бодро перешагнула порог, вступила на узорчатые набортные плиты, чуть сощурилась на широченные окна, на потолок, из которого, сквозь тяжёлые переплёты, падали колонны солнечного света. Повернула голову на шум журчащей воды, сбегающей по ступенькам небольшого фонтана. Довернула ухо на похвальбу старшей спутницы:

— Тут хорошо… Я тут как-то отмокала после патруля…

Потом по ушам резанул чаячий крик, глаза выхватили в окне — мачты, палубы, борта, лебёдки, крюки, тюки, людей, исходящих потом в летней дневной работе, бочки, шершавые доски пристаней, камень набережной и слипов, по которым на берег втаскивали корабли поменьше.

Сердце сдавило тоской. Хотелось бежать — самой, подальше, и, наоборот, кого-то срочно спасать, вытаскивать, забирать с этой высоты над суетой… Времени вдруг стало недостаточно, даже эльфийских столетий. Особенно эльфийских столетий!

Во рту пересохло — не от вранья, но слова выдавились не легче.

— Это… Можно закрыть? — она повела рукой в сторону окна.

— Далеко же! От предместья нас закрывает первый этаж, а из порта ничего не разглядеть, — заявила старшая.

— Далеко… — протянула сида в ответ, после чего подробно описала одного из портовых грузчиков, молодого человека с обнажённым торсом, блестящим подсушенным обильным потом, плечистого, жилистого, с играющими от работы мышцами, с весёлой ухмылкой, которую тяжёлый труд не превратил пока ни в унылую мину, ни в злой оскал.

— Далеко… — повторила сида. — Для того чтобы пересчитать родинки и волоски на теле.

Зато натянуть верёвку и завесить половину окна простынями — быстро.

Сброшенную одежду утащили служанки — её следовало выколотить горячими железными прутьями. Вивиана краем глаза поглядывала на сиду — ничего у неё под платьем особенного не обнаружилось, кроме нечеловеческой красоты. Длинная выразительная шея, не спрятанная в нескольких слоях одежды, грациозный стан, невозможная белизна кожи, аккуратная грудь, которая не будет слишком топорщить одежду, разрушать пошлой телесностью образ подобия Божия… Художники так рисуют, на картинах и фресках, и то не всегда, а когда пытаются показать величие души — у святых, императоров или заказчиков, которым желают польстить! А у сиды всё своё. Оставалось расправить желающие опуститься плечи, задрать подбородок повыше да лезть отмокать.

Потому два завидущих взгляда Вивиана почуяла спиной — или, скорее, полтора. Мелкая дочь главного оружейника, кажется, ещё не решила, какой ей хотелось бы быть. Надмирным образом, который можно — хорошенько задрапировав! — поставить в церкви и молиться, или совершенно земной воительницей, не больно и красивой — но, безусловно, взрослой. Со всем, что требуется мужчинам не для платонического обожания.

Вивиана прикинула, что сказал бы по этому поводу Защитник. Получилось что-то вроде: «Женщины редко видят красоту в зеркале или водной глади, чаще в соседке, знакомой, сестре. Ненавидят, не понимая, что отвергают прежде всего собственный образ. В этом трудность — женщин приходится учить любить себя, не маленькое „я“ внутри, спрятанное за тыльной стороной глаз, а всю себя, целиком, от нервной складки на лбу до ногтей пальцев ног. Ты знаешь, что многие недовольны пальцами ног?»

Говорить всё это командир должен был со спокойным и чуть озабоченным лицом, словно обсуждая неурожай ячменя в западных пределах…

Вивиана попробовала было с таким же спокойным и деловитым лицом доложить великолепной, кто она и зачем прислана.

— Стоп, — сказала сида. — Не тянись. Я сторонница порядка и субординации, но не в ванне же! В старые времена, говорят, императоры мылись в банях рядом с рабами и беседовали, как с равными…

В старые времена, если верить книге, которая есть у отца, императоры наряжались рабами и шастали по старому, первому Риму с дубьём, грабили прохожих, лупцевали вигилов, а добычу продавали прямо во дворце. Да, ещё отправляли христиан ко львам. В менее давние времена за один взгляд на священное тело императора могли и голову снести.

Увы, в полном согласии с трудами Платона и Аристотеля, объявление демократии немедля привело к падению нравов — в масштабах большой порфировой ванны. Ангарат, оса несносная, немедленно принялась жужжать, жалить…

— Вивиан, а пока ты отмокала после патруля, тебя хорошо рассмотрели морские сиды? Ну, кроме родинок и волосков на теле?

…и булькать.

Ухватиться правой рукой за чёрную гриву да макнуть поглубже оказалось недолго. Не отпуская, приподнять, дать вдохнуть. Спросить:

— Будешь про меня гадости говорить?

Не услышав ответа, Вивиан окунула мелкую обидчицу снова… Так заканчивается демократия.

Тут опора — гладкая, мокрая, скользкая — рванулась из под ног вбок, по левой руке что-то слегка стукнуло — так, что пальцы разжались, и Вивиана сама погрузилась в воду с головой. Вынырнув, увидела напротив очень сердитые совиные глазищи.

— Не сметь. Трогать. Ребёнка. — отрезала сида. — Учить нужно. Наказывать можно. Бить и топить — нельзя.

Так в ванне закончился период военно-аристократического правления.

Сида развернулась к мелкой.