На неё смотрело незнакомое и не слишком-то эльфийское лицо. Совсем не настолько носатое, как Constantinus с монеты — которого, как Немайн теперь понимала, в истории запомнили как Константа, внука Ираклия.
По воде пробежала рябь, и рыжая-ушастая из-за мокрой плёнки подмигнула той, что осталась снаружи. Разбирайся, мол, сама: можешь!
Увы, продолжить расшифровку себя не получилось: в дверь поскреблись.
Немайн вздохнула. Неужели и эта ночь обещала лавкрафтианское веселье? Абсолютная память опознала голосок за дверью: вторая дочь хозяина. Если вспомнить, зачем по ночам шлялась старшая…
Немайн проверила рукав. Праща была на месте. Вздохнула, отворила засов. Там предсказуемо обнаружилась характерно белобрысая девица, разве что не такая фигуристая, как Тулла. Ещё она была полностью одета, да как бы не в лучшее, что есть — во всяком случае, аппликации на платье поблескивали тонким золотым шитьём на парчовой основе. В правой руке у второй дочери неярко светил масляный фонарь.
— Я понимаю, что сейчас ещё ночь, — сказала она. — что беспокоить гостей нехорошо, что ты целая великолепная, а у меня пока своей печатки нет… Но утром будет поздно, потому я прошу тебя о разговоре.
Она осеклась. Видимо, оторопевшая молчащая Немайн показалось ей слишком грозной и неприступной. У девушки задрожали губы.
— Очень прошу… Мне не у кого больше узнать — каково приходится деве-наследнице. Вивиана военная, и придёт только утром, а утром будет поздно.
— Почему поздно? — переспросила Немайн, у которой в голове всё ещё крутились загадочные буквы AV.
— Потому что батюшка всё решит без меня, а так я смогу хотя бы попросить о той судьбе, которую сама выберу…
Немайн снова вздохнула и распахнула дверь пошире.
Говорят, это обычная перипетия для греческого романа: когда героев бросает из пучины отчаяния к вершинам счастья. Фортуна, правда, редко бывает благосклонна долго, но Кейр ап Вэйлин, с которым и произошла перемена, теперь об этом не думал.
Ещё в тёмный предутренний час он был отлучён от дома любимой, а в ушах завяз нуднейший выговор от представляющего клан в городе старейшины. Из отставного кампидоктора песок отнюдь не сыпался, а ивовая палка в его руках разила не хуже, чем в лучшие годы. Ну, Кейра он лупить по икрам, что ленивого новика, не стал. Выслушал рассказ про страшный взгляд потусторонних огромных глаз, скривился.
— Видел я вашу сиду, — сказал. — Обычная девчонка из плоти и крови, а что глядит тяжеловато — значит, свиделась с ангелом смерти глаза в глаза. Это не когда чужое копьё против глаз пляшет, и даже не когда чуешь, как острое железо пробивает тебя навылет. Это когда медик прикрывает червей в твоей ране тряпицей и говорит, что беспокоить тебя попусту не стоит, а пить… пить давать можно.
Такие слова старик пустил в город, когда люди громко судачили о странности ушастой. Старого ветерана услышали, и то, что не спустили бы просто холмовой, легко объясняли тем, как временами чудят бывалые воины… да беженцы с занятых германцем земель — тоже иногда странные.
Потом был день, за который скромная история Кейра померкла и затерялась в десятке новых. Была душная ночь, в которой было мало сна, а мысли метались от глупых к греховным. Наконец, словно приговор к новому дню, над городом заполыхал рассвет. Тогда, по первому же часу светлого времени, к нему, Кейру, заглянул курьер из «Головы Грифона».
— Приходи к завтраку, — сказал, не поздоровавшись. — Начальник собирает семью на разговор.
— А я семья? — удивился Кейр. — Меня же вот, на порог пускать не велено.
— Жених дочери — вполне родич, — курьер пожал плечами, — и никто не говорит, что тебе будут рады. Ну, я сказал, ты услышал. Прощай.
И утопал по следующему поручению.
Кейр тогда не заметил, что курьер не сказал «старшей дочери». Зря.
Наоборот, как на крыльях, не чуя ног, примчался в «Голову» — и попал, словно на тризну. Когда, по-язычески, вроде и веселиться надо, покойник пожил славно, ушёл красиво и в лучший мир, а вот… не получается.
Сам досточтимый начальник смотрелся сурово и решительно, но уж никак не радостно. Супруга его, Глэдис, та самая вечная шея при голове, разглядывала резьбу на столе или росписи на потолке, но на людей не глядела вообще. Тулла, милая — зыркала на всех по-очереди исподлобья, и на него, Кейра, тоже! Младшие дочери Давида, похоже, были просто растеряны. Только Эйлет держалась прямо, точно спату проглотила, задрала подбородок да так и закаменела.
Молча преломили хлеб. Не враги, уже хорошо! Хозяйка, не глядя, поднесла Кейру чашу с пивом, назвала полным именем.
— Дочь мою, Туллу, за себя возьмёшь? — хмуро вопросил Давид. — С твоим кланом я снёсся, старшина не против.
Кейр от восторга едва нашёл в себе силы, чтобы перед согласием достойно поблагодарить за честь да поклониться будущему тестю. Успел подумать, что каков дед-то! Знал о хороших новостях, а сам только что плешь не проел, печень не проклевал, да по икрам не высек!
Обернулся — а невеста смотрит волком, точно не хихикала над его шутками, не ела с одной тарелки, да ночкой известно зачем к нему не пробиралась.
От такого Кейр и «ээээ» сказать не успел, как Давид возвысил голос:
— Говорю, чтобы все знали, и никто не сказал, что не слышал. Я, Давид Флавий Курсор, сын Ллиувеллина Флавия Курсора, римский гражданин и досточтимый всадник, начальник дорог области деметов…
Он на мгновение сделал паузу и тщательно проговорил не на местной, покорёженной, но на классической латыни свою должность и титул: «Praefectus ex officio, Curator viarum civitatis Demetarum», после чего вернулся к обычной речи. Выглядело это сущим заклинанием… хотя и насквозь понятным — кто в Моридуне не знал языка империи? Давид, между тем, продолжал.
— Настоящим провозглашаю, что не по букве закона святого императора Феодосия, но по обычаю сей страны избрал наследницей достояния своего и службы своей дочь мою Эйлет, так, как если бы она родилась мужчиной, со всеми должными правами и обязанностями перед людьми, Защитником сих земель светлейшим сенатором Клотеном Флавием Гулидиеном, и Господом нашим и Спасителем Иисусом Христом.
Уже тише прибавил:
— И да поможет ей Бог.
А потом Кейра оттёрли и выдворили за ворота. Мол, хозяин и новый родич на него всё ещё слишком сердит.
Кейр сперва недоумевал, а потом махнул рукой. Для него-то вышло неплохо, хотя и не как мечталось. Ну так время пройдёт, глядишь, и серебро зазолотится! Светлые надежды требовали выхода, даже деду хотелось похвастаться, но чуйка подсказывала, что от него можно вместо поздравлений и инструкторским дрючком получить — скажем, за вид чрезмерно придурковатый, но притом недостаточно лихой.
Отдуваться пришлось ушастой сиде, как виновнице того, что вышло именно так, а не малость иначе. Правда, сначала запыхался Кейр: перехватить Немайн в городе оказалось непросто. Не обременённая кольчугой маленькая сида развивала такую скорость, что без колесницы не угонишься. То ли природная резвость холмового народа сказывалась, то ли волхование у неё такое. Как за ней поспевала приставленная королём воительница, было непонятно. Острые подвижные уши мелькали везде и нигде, но чаще — на форуме, в торговых рядах. Сида приценивалась ко всему подряд. Особенно её заинтересовал мёд, что был, по её мнению, очень дорог. Африканским купцам не дорог, вывозят бочками! Неужели с холмах разводят много пчёл? Потом она заинтресовалась огнивом сидовской работы, какие иногда находят в шахтах. Хотя она сама сида, своего такого у неё почему-то не было! Камень напоминал лист диковинного растения. Сида зацепилась языками с продавцом, тут её Кейр и перехватил.
— Зверей сейчас нет, — объяснял продавец, — а жаль: в Карфагене их берут задорого. У нас они быстро рассыпаются, а у них, говорят, стоят себе, и ничего. Главное, чтобы под крышей…
Немайн кивала. Согласилась посмотреть ракушки. На шутливое предложение выдать секрет — мол, конечно, не расскажешь, отмахнулась разом рукой и ухом. Напомнила:
