— Не надо! Мама глянула — забрала всё, что я переписал нормальными буквами и посадила всех жён да девиц, кого поймала, переносить на папирус. А его не осталось, ну почти, пятый год из Африки новый не привозят. Сделай что-нибудь, а? Только сама под холмовое колдовство не угоди.

Анна улыбнулась. Забыли бывшие друиды старинную науку, обозвали язычеством и мракобесием — и стали суеверны, хуже чем жители рыбацких деревушек, а море, оно слишком могучее и живое, чтобы люди не пытались угадать приметы его настроения. Механики же видят весь мир примерно как моряки океан: живым, могучим и слишком сложным, чтобы быть предсказуемым иначе, чем в мелочах.

Да, эти «мелочи» позволяют крутить мельницы, приносят в города воду от далёких чистых ручьёв или вздымают огромные молоты в государственных кузнях. Только в том и беда, что это именно мелочи. Настоящие мускулы мира могут сносить города одним случайным сокращением. Что гибель Атлантиды или провал Гелики? Что случившиеся столетие назад три года без лета? Прямо сейчас, год за годом, стадия за стадией, уходят под воду фризское побережье и восточная часть Британии. Места, где впервые высаживались саксы, давно скрылись под водой. Прибрежные холмы стали островами.

Для саксов-язычников — это знак воли богов, что нужно идти дальше.

Для римлян — знак свыше, что дело осколков империи — правое, тем более, их побережье растёт. На побережье Диведа заливы превращаются в болота, и там, где при дедах ловили треску, сегодня строит дамбы и траншеи механик, а завтра — зацветут травы или заколосится ячмень, и новое поместье позволит поставит в строй ещё нескольких воинов.

Только в таком мире слишком страшно тронуть что-то не то. Либо — обидеть разумную силу, либо — выпустить на волю слепую стихию, вроде оползня. А знаний — много только по человеческим меркам. Вот и вглядываются механики в приметы или до рези в глазах перечитывают Библию, не зная, как ещё узнать волю мира.

Жаль, к колдунье — даже если это собственная жена или дочь — они приходят, когда дурное уже случилось. Мол, языческое ремесло-то. Серой да болотной водицей попахивает, старыми богами.

А что «старые боги»? Бригита — настоятельница монастыря, епископ и святая, Манавидан ап Ллир — монах и святой, теперь вот Немайн с золотым крестиком поверх платья по городу бегает.

Анна потянулась к исчёрканным каракулями главы коллегии табличкам. Ничего не разобрала, но сделала вид, что читает. Сама в это время соображала: Бригита — раз, Немайн — два. Выходит, что Триединая богиня, основа всего, уже скорей христианка, чем нет. А без неё ни рощу освятить, ни других богов призвать друиды не могут.

Кончилось ирландское язычество. Совсем. Просто не все ещё это знают.

Что касается главы коллегии, то он просто считает, что занят слишком важным делом, а потому не видит и не слышит ничего, как ему кажется, второстепенного. Чтобы он отреагировал, нужно обратиться, связав вопрос с этим важным делом.

Анна взяла чистую навощённую дощечку. Быстро нацарапала: «У переписчиков заканчивается папирус. Что делать?» Сунула старику под нос.

Тот отточенным движением взял табличку. На мгновение замер. Приписал внизу две строки и чуть не швырнул назад ведьме в руки. Та показала запись внуку главы.

«Пишите на пергаменте. Купите ещё сотню листов.»

— Это сто золотых! Или даже больше. Дед одержим.

Анна только хотела сказать, что глава совершенно нормален — для себя в увлечённом состоянии, но промолчала. Увы, жадность — она такая. Да, это жалование рядового баллистария, то есть обычного молодого механика, за восемь лет — если не считать пайков и выдач казённой одежды. Но коллегия как целое куда богаче! Если Немайн рассказала главе что-то, что механикам нельзя забыть или просто навела его на важные мысли, которые нужно записать ради будущего коллегии, а то и всей провинции, экономить нельзя.

Жаль, Анна никогда не умела читать скоропись главы: те кто осваивали это искусство в совершенстве, попадали в число его помощников, а это — скучная работа расшифровщиков да переписчиков если не навсегда, так пока смену не вырастишь. Стоит это всаднического колечка на пальце? Анна считала и считает, что ей воля и серебро подходят больше.

Подходили.

Похоже, в коллегии хотят сделать из неё такого вот расшифровщика, только не для главы, а для непонятной им сиды-механика с грозным именем. Доказательства, что Немайн, хотя и говорит, что она не та самая, на деле самая та, Анна решила держать при себе. Вдруг придётся отказываться? Кроме того, это ещё и шутка хорошая. Бывшие друиды, которые забыли старых богов, признают в качества патронессы ипостась Триединой богини и приставляют к ней единственную сколько-то понимающую жрицу. Анна, которую сперва «сослали в волшебницы», а теперь уговаривают послужить непонятной, могущественной и, возможно, опасной даме, по сути, становится важней главы.

Вслух она сказала:

— Ты сам-то его записки читал?

— Да там азы! То, чему мы учим детей. Только переделанное на константинопольский манер, как Немайн говорила. Обозначения переменных известных, цифры как бы не индийские. Правила составления рисунков, очень строгие. Как будто нельзя понятно нарисовать вещь как-нибудь по-другому.

Вокруг начинали собираться члены коллегии — не столько те, кто бегал из угла в угол или спорил с хватанием за грудки, сколько тихие. Вот спустилась сверху одна из внучек главы — в руках кипа очищенных табличек, глаза красные — верно, старалась писать помельче, а свет масляных ламп не очень хорош.

— Это чтобы новый набор сразу учить по-новому, а не переучивать, — сказала она негромко. С лёгким стуком поставила таблички на стол около деда — так, чтобы ему было удобней их брать.

Тут Анна и сообразила, что «новый набор» — это и её дочери! А ещё это те, кто будет выучен «по Немайн». Те, кто не будет глядеть свысока на волшебницу, но будет с почтением внимать приближённой крещёной богини. Душа свернулась, как змея перед прыжком — и выплеснулась наружу. Впрочем, все увидели как совершенно спокойная Анна отцепила с пояса кошель, да и перевернула его над столом. Золотых там не случилось, этот металл в Диведе нынче привозной, редкий. Зато местных денариев из смеси свинца с серебром просыпалось на деревянную столешницу не так и мало, несмотря на то, что Анна всё-таки придержала полдесятка монеток на донышке себе «на булавки». Почерневшие потёртые монеты сокровищем не смотрелись, но цену имели. Каждая — кувшин церковного вина, ведро сидра в сезон или туника из некрашеной шерсти.

— На пергамент, — сказала. — Если казна коллегии вовсе пуста, мы что, на собственных детей не сбросимся?

Как бы невзначай показала скромную серебряную печать. Тут половина зала — всадники, у них доход побольше, чем у самой лучшей волшебницы. Доли в поместьях, аннона от Защитника, доход от частных заказов…

У членов коллегии, щедрые они или жадные, выхода не было. Чтобы мужчины и механики на дело собственной коллегии отсыпали меньше женщины да колдуньи? Дивед оставался достаточно Римом, чтобы соревнование в тщеславии сработало — и куча денег на столе принялась расти. Вот сверкнуло старое римское серебро. Вот блеснула солнечным лучиком новенькая номисма константинопольской чеканки, рядом с ней устроился обрезанный солид с суровым ликом короля франков Хлотаря, чтобы быть засыпанным пригоршней мелочи городской чеканки из позеленевшей бронзы…

Кто-то метал деньги на стол, словно ставку на игру в кости, кто-то аккуратно отсчитывал достойный либо посильный вклад, кто-то, ворча под нос, неохотно вносил минимально пристойное. Сам глава коллегии, который, казалось не замечал ничего снаружи, не говоря и слова, отцепил с пояса кошель и метко закинул его на верхушку денежной горки. Его глаза на мгновение встретились с взглядом Анны, и в них мелькнуло что-то, что она не смогла прочитать — то ли одобрение, то ли раздражение.