Ответом были неуверенные кивки, но иные глаза загорелись азартом. Анна поняла: сегодня пуска летающей штуковины не будет. Всё топливо потратят на вкусняшки.

Немайн между тем недоумённо оглянулась.

— Пресс, — сказала. — Забыла.

— Пресс? Как клеенную деталь сжимать?

— Пресс? Как масло давить из льна или конопли?

Сразу стало видно кому ближе городское производство, а кому хозяйство в поместьях. Обсудить, откуда быстрей привезти тяжёлую штуковину, не успели.

Немайн выдала озорную улыбку.

— Пресс — это потом. Сейчас… Скалка найдётся?

Скалка нашлась.

Сида оглянулась на стриженую-белобрысую, что так и стояла на коленях возле жерновов, словно они, как якорь, удерживали почти-не-рабыню в столь высоком обществе.

— Ты сильная, да? Вот сейчас мы с Ангарат укроем отливочку ещё одним отрезом ткани… Есть. Теперь — раскатывай то, что на плите — тонко, как только сможешь, и чтобы вода ушла. Вся, какую выдавишь.

Рабыня, поглядывая на «настоящую альву», работу делала старательней некуда — так, что когда она закончила, сида подняла ткань и показала всем тонкий пласт получившегося чего-то, который назвала «отливкой».

Немайн вздохнула, перекрестилась. Осторожно, точно та могла укусить, подхватила отливку за край, отделила от подложки. В руках у неё остался ровный серо-бежевый лист.

— Пергамент, — выдохнула над ухом Анны одна из ткачих. — Из льняных очёсков!

— Папирус, — откликнулась сида. — Всего-то папирус, и ещё неизвестно настолько хороший. Цвет, правда, мне нравится. Как светлые волосы.

Потрепала по голове рабыню.

— Тебя как зовут?

— Крестили Таисией, а по-настоящему я Одри. А когда меня освободят, буду ещё Аврелией.

Немайн вопросительно посмотрела на ткачих.

Хозяйка Одри развела руками.

— Семь ярмарок назад мой младший привёл с рынка вот её и сказал, что на ней женится. Пока не отговорили, да уже и не хотим. Как прознали через гвентцев, что её старый род корновии под корень извели, а старшую сестру в Африку продали — вот как раз на той самой ярмарке. Нет у неё теперь никого, кроме нас. Вон, даже подол платья вышила по-нашему, а не своими языческими значками.

— Почему-то я думала, что рабыню-невесту на денежку, что детям дают на ярмарочные развлечения, не купишь…

— Так семь лет назад какая она была невеста? Ребёнок, и непонятно, доживёт до того, чтоб стать полезной, или нет. Опять же, слабая была после дороги, а впереди путь по морю. Защитник наш за вывоз рабов через порт в Моридуне или Гладии Гемини берёт по солиду с головы, ну, в Африке, если б дожила, за неё бы два дали. Всего дюжина денариев прибытка. В общем, сын сторговал себе жену за восемь. Уже тогда был весь в отца.

Анна постаралась припомнить, кто отец-то. В памяти смутно всплыло лицо, ещё смутней — яркая одежда. И ясно-ясно — вырезанный на аметисте печати дельфин.

— Навикулярий будет.

— Так уже есть. Сейчас отцу помогает готовить корабль. После ярмарки пойдут в Бурдигалу с африканским товаром.

Меж тем Одри, к которой ни Ангарат, ни её сотрудницы-соперницы ни капельки не ревновали, пристроила готовый «лист» сушиться, словно свежепостиранное бельё. Как ткань, кусок не впечатлял: маленький, цвет — льняной, из чего делали, то и получилось.

— А что именно получилось, — сказала Немайн, — точно узнаем после сушки. Оно не расползается, уже хорошо, и цвет неплохой. Сейчас отольём столько листов, сколько получится — и будем ждать. Пока же… Арсаратионы всё поняли? Составляйте литанию. Как для разборки-сборки насоса. Лучше в стихах или хоть ритмической прозе, чтобы лучше запоминалось.

Анна улыбнулась. Всё-таки Немайн не целиком оставила старые дороги. Вот и заклинаниям при новой науке место нашлось.

Сушка — дело долгое. Пришла пора заняться рукоятью меча. Пока официальная ученица и подруга по играм перебирали всё, что надо не забыть, да что за чем поставить в новосочиняемом заклинании, Немайн поймала трибуна Лорна, благо он стоял здесь же.

— Смотрел?

Она явно имела в виду утренний чертёж, но Лорн ап Данхэм предпочёл понять сиду по-своему. Посмотрел на большеглазую милоту в синем платье с орбикулями, склонил голову набок.

— Разумеется. Выглядит всё просто. Даже проще, чем склеивание листов настоящего папируса…

— Египетского.

Лорн осёкся. Погладил рукой подбородок.

— Верно, — сказал. — Ты не делаешь ненастоящего. То есть эти листы действительно папирус, только другой, не египетский. Скажем, литой, а не клееный, как у них. Или моридунский. Сейчас твои подруги составят заклинание… не перебивай, раз Анна участвует, это будет заклинание, сколько его молитвой или литанией ни называй. После этого любые три дуры, имея жернова, стол, скалку и пару отрезов на платья, смогут за день отливать десятка три листов?

— Для себя — да. Особенно если у них льняные волокна свои и рыбного клея в избытке.

— А что им помешает такой папирус продать?

Сида склонила голову набок, глянула по-особому — и всё несерьёзное ребячество с неё осыпалось, как отлетает пыль от позабытого полога под влажной щёткой.

— Только то, что коллегии произведут много лучший — и дешевле. Они возьмут лучшее сырьё, точно соблюдут пропорции, которые, кстати, ещё надо определить, помелют волокна на мельнице, а не ручными жерновами. В коллегии за работниками будет следить арсаратиона — чтобы делали как надо. Кто купит у «дур» плохой дорогой папирус?

Лорн недаром был сыном аргентария. До него дошло, и дошло быстро.

— То есть, как только коллегии задерут цену, появится столько портачей, что как ни штрафуй, цена упадёт.

Он задумался. Нижний предел, при котором «трём дурам» точно невыгодно браться за литьё папируса, это если цена их дневного труда окажется ниже, скажем, платы за подённый труд трёх приходящих служанок. Девять фоллов в день. То есть новый папирус должен стоить…

— Три фолла за десять листов, не считая затрат на сырьё. Да при такой цене…

Он задохнулся, не в силах вообразить все последствия.

Анна отвлеклась от стихосложения, заметила:

— Будут использовать папирус как упаковку. Кто побогаче, стены им обклеят, особенно если у него будет приятный цвет.

Лорн изучил сохнущие на верёвочке листы.

— На мой вкус, вполне приятный. А ведь можно в воду подмешивать немного краски. Вербена дёшева, но даст стойкий неяркий синий.

Обсуждение ширилось, всё больше людей предлагало способы использования дешёвого папируса. Иные скучнели и уходили: что толку в дешёвом товаре? Ткачихи и оружейники остались. Они-то знали, что на льне и шерсти зарабатывают больше чем на шёлке. Кто поставляет простые, удобные и практичные солдатские туники, штаны, плащи, одеяла — тот имеет и деньги и настоящее уважение. Императоры не отслеживают быстроходные галеры, доставляющие султанку богатым гурманам — да осталось ли это дело где-то кроме старых книг? Зерновозы же по морям как ходили, так и ходят, и руководят этим чиновники в том же сенаторском ранге, что и сам Защитник.

Иные оружейники оказались не счастливы.

— Чтобы обойти «трёх дур», придётся заказывать оснастку механикам.

— Да, и обслуживать с литаниями. Опять вашим плати.

— Хитрая ты! Своих работой обеспечила.

Немайн на всё это только ухом дёрнула.

— Так вы мне тоже свои. Кто прессы будет делать? Механики? Сита, рамки — не с конским волосом, с медной проволокой? Да даже корыта правильной глубины? Вы сами.

— Сделать можно, а что толку? В городе наш папирус будет лучше и дешевле, но пара десятков миль в холмы — и он будет уже только лучше. Ещё пара десятков — станет дороже. И обязательно найдутся «дуры», что будут лить папирус для себя, а то и для соседей.

Немайн хотела ответить — не успела. Та ткачиха, что хозяйка Одри, насмешливо фыркнула.

— Ух какие вы, мальчики, неженки. Всё вам полную монополию подавай. Мы, ткачихи, искони с домотканиной спорим. Ничего, не прогорели. С папирусом так же будет. Так что поделимся: вы оснастку продаёте — даже и «дурам из холмов», зарабатывайте на них. Мы не против, мы папирус льём и торгуем.