Лобанов, стоявший позади, глубоко выдохнул.
— Господин майор, — Хольцер улыбался, но улыбка была какой-то набежавшей, как рябь на воде. — Позвольте предостеречь. Эти старые печи опасны. Своды ненадёжны, там могут быть обвалы. Я бы настоятельно рекомендовал вызвать инженера…
— Благодарю, господин комиссар, — майор не повернулся к нему. — Сержант!
Из «Даймлера» выпрыгнули два солдата в английской форме с винтовками. Секретарь сказал им что-то по-английски. Они пошли вдоль рельсов.
У арки печи полынь была вытоптана. Иван Палыч увидел это только теперь, вблизи: стебли сломаны у самой земли, пыль на кирпичной кладке свежо оцарапана, а на низкой железной дверце в горловине нет ни замка, ни ржавчины на петлях. Петли были густо смазаны.
Один из солдат взялся за скобу и потянул. Дверца поддалась беззвучно.
Секретарь поднял фонарь, и жёлтый круг упал в сухую, пахнущую кирпичной пылью темноту. Внутри, в узкой длинной галерее, где некогда обжигали кирпич, вплотную друг к другу стояли ящики. Сосновые, свежие, с немецким трафаретом «Ландмашинен». Ряд за рядом, уходя вглубь печи, в темноту, куда свет уже не доставал.
Ящиков было не тридцать. Много, много больше.
Майор Тревор молчал так долго, что Штольц успел дважды вытереть шею платком. Потом он снял пенсне, аккуратно сложил его и убрал в карман.
— Сержант, — сказал он. — Пересчитайте. Каждый ящик, каждый номер. Господин Петров, вы же говорили, что к грузу прилагалась опись?
— Опись осталась в подвале, в папке без надписи, — ответил Иван Палыч. — Если её не вынесли вместе с ящиками, она там.
Её не вынесли. Секретарь нашёл папку в той самой стружке, где Иван Палыч оставил её вчера, и принёс на свет. Три скомканных листа: опись на немецком, чей-то счёт, пустая серая обложка. Накладной номер 417 в ней, разумеется, не было, она лежала в кармане у майора. Тревор посмотрел на опись, перевернул, посмотрел на оборот и впервые за день позволил себе нечто похожее на улыбку.
Солдаты вскрыли несколько ящиков наугад. В первом лежали винтовки, в промасленной бумаге, с потёртыми прикладами. Во втором тоже. В третьем нашлись ящики поменьше, с патронными обоймами, а в четвёртом, под соломой, лежали два пулемёта «Максим» с обрезанными кожухами. Майор поднял один, осмотрел затвор и хмыкнул. Иван Палыч вспомнил вчерашнюю бирку «Beute. 8.1914» и подумал, что ящики эти ждали своего часа с самого четырнадцатого года.
— Двести сорок ящиков по сорок стволов, — сказал он. — Это почти десять тысяч винтовок. С таким количеством можно вооружить дивизию, господа. Баварскую дивизию.
Рейнхольд перевёл. Лобанов стоял с каменным лицом, но Иван Палыч видел, как у него по виску стекает капля пота.
Шестерых нашли быстро. Они сидели в крайнем сарае, на ящиках из-под глины, в нарукавных повязках, которые не успели снять, и играли в карты. Увидев английских солдат, они поднялись неохотно, без суеты. Никто не сопротивлялся. Старший, коренастый, в потёртом мундире без погон, посмотрел на Хольцера и отвёл глаза.
— Кто вам отдавал приказы? — спросил майор через Рейнхольда.
— Приказывал господин Крамер, — глухо ответил старший. — Других имён мы не знаем. Нам платили за ночь, и мы носили то, что говорили. Сегодня его здесь не было, ни утром, ни днём.
Майор записал это в блокнот и больше вопросов не задавал.
Полицейский грузовик Хольцера появился на дороге, когда ящики уже выносили из печи и ставили рядами на траву. Из кузова неторопливо выпрыгнули восемь человек в синей форме. Старший из них, пожилой вахмистр, козырнул и доложил что-то Хольцеру вполголоса. Хольцер выслушал, не меняя лица.
— Мои люди прибыли, господин майор, — сказал он. — К сожалению, с запозданием. Дороги плохие.
— Я заметил, — сказал майор Тревор. Рейнхольд перевёл это без интонации, но Иван Палыч подумал, что интонация там и не требовалась. — Господин комиссар, я обязан доложить в вышестоящие инстанции о том, что на территории, находящейся под опекой баварской полиции, обнаружен склад вооружения. Я не обвиняю вас, пока. Но мой рапорт будет подробным. И я попрошу, чтобы тело, найденное вчера в Изаре, было осмотрено повторно врачом комиссии. В вашем присутствии. И в присутствии господина Петрова.
— Разумеется, — кивнул Хольцер. — Как вам будет угодно.
Он повернулся и пошёл к грузовику. Проходя мимо Рейнхольда, он замедлил шаг, не поворачивая головы, и сказал по-немецки, негромко:
— Переведите господину доктору. Он сегодня выиграл. Но Мюнхен очень маленький город.
Рейнхольд перевёл, и голос у него не дрогнул.
Иван Палыч промолчал. Он смотрел вслед, пока котелок не скрылся за бортом машины, и думал, что человек, умеющий так спокойно проигрывать, раз за разом оказывается самым опасным противником. Задушенный шантажист лежал где-то в морге, и повторный осмотр, скорее всего, ничего не изменит. Хольцер знал это. И Иван Палыч знал.
Майор обошёл всех русских по очереди. Штольцу он сказал, что тот будет вызван как свидетель и что его добровольное заявление будет учтено. Штольц кивал, как болванчик. Лобанова майор остановил жестом.
— Господин Лобанов, — сказал он. — Накладная признана подделкой. Я обязан извиниться за то, что вчера вам пришлось объясняться перед комиссией. И за то, что сегодня вы объяснялись на этом пустыре.
— Благодарю, — сказал Лобанов хриплым голосом. Он явно не знал, что ещё говорить, и вдруг добавил совсем по-русски: — Благодарю вас.
Он замолчал. Майор Тревор вежливо кивнул, не понимая ни слова, и пошёл смотреть, как пересчитывают ящики.
Деньги делегации Лобанов выплачивал на следующий день, по очереди, и каждый раз составлял бумагу в трёх экземплярах. Поставщики из Берлина и Гамбурга получали золото из его рук, не заглядывая в сторону Рингельмана. Штольц сидел рядом, вспотевший и растерянный, и подписывал векселя. Свои векселя, возвращённые наконец из чужих ящиков, он держал в руках как человек, которому вернули отнятых детей.
— Рингельман говорит, что ничего не знал, — сказал он Ивану Палычу, когда Лобанов вышел за печатью. — Его адвокат был у меня сегодня утром. Говорит, что Крамер действовал самовольно. Что господин Рингельман потрясён и готов сотрудничать со следствием. — Он тяжело вздохнул. — Вы понимаете, что это значит? Он отказался от Крамера. Просто отказался, как от чужой шляпы.
— Понимаю, — сказал Иван Палыч. — Где сейчас сам Крамер?
— Никто не знает. Вчера вечером он не вернулся в гостиницу, вещи забрал ещё утром. Говорят, уехал в Вену. А может, и в Берлин.
Иван Палыч кивнул. Он не верил ни в Вену, ни в Берлин. Такие люди не уезжают далеко.
Лобанов пришёл к Ивану Палычу поздно вечером с исписанным бланком в руке. Он долго мялся в дверях, прежде чем войти.
— Телеграмма, — сказал он. — В Берлин и в Москву. С подробностями: что обнаружена фальшивая накладная с моей подписью, что экспертиза комиссии подтвердила подделку, что оружие изъято английскими властями. Всё как есть. Иван Павлович, вы мне до сих пор говорили «нельзя». Теперь я спрашиваю: можно?
Иван Палыч взял бланк, прочёл, поправил одну фразу.
— Теперь можно.
Рейнхольд зашёл на другой день, перед обедом. Он был в новом пиджаке, купленном, судя по всему, на последние деньги, и выглядел смущённым, как человек, который пришёл просить прибавки.
— Секретарь майора Тревора предложил мне место, — сказал он. — Постоянная работа переводчиком при комиссии. Жалованье в английских фунтах. Не сейчас, а когда делегация закончит здесь дела. Я сказал, что подумаю и посоветуюсь.
— С кем?
— С вами. Конечно, пока вы здесь, я никуда не денусь. Но потом, когда все решится, завод заработает, а вы вернетесь обратно домой… Я бы хотел остаться.
— Когда придёт время, конечно, — сказал он. — Почему бы и нет.
Рейнхольд облегченно вздохнул.
Следующие дни прошли тихо, так тихо, что Иван Палыч начал к этому привыкать. Лобанов ездил по банкам и конторам, Штольц присылал записки с цифрами, на заводе рабочие разбирали сараи. Из комиссии пришло короткое сообщение: тело задушенного осмотрено повторно, заключение будет приложено к рапорту. Хольцер на глаза не попадался.