– Мы-то, дураки, иначе в школе учились, – со вздохом говорил Николай Андреевич. – За тройку – домой боялись идти, стыдно. За двойку – сук искали, на котором повеситься. А что толку?

Пили за здоровье Валентины Ивановны: мужчины – полными рюмками, женщины пригубляли вино в бокалах. Николай Андреевич и Георгий постепенно хмелели, Валентин же Второй, хоть не манкировал и не половинил, оставался почти трезв. Мать радовалась, глядя на сына: этот свою жизнь не расплескает на капли бражки.

Какова бы ни была целительная сила тостов, здоровья они Валентине Ивановне не прибавили – на мягких лапах подкралась деменция. За то, чтобы отправить слабеющую разумом мать в хоспис, никто голоса не подал. Николай Андреевич и Светлана окружили её заботой и присмотром в доме.

Валентина Ивановна часто разговаривала в спальне со стеной, на которой, как лики на экране, перед ней проступали юные физиономии её былых учеников. Она решала с ними арифметические задачи и весело рассказывала про Пифагоровы штаны. Забытые Валентиной Ивановной в кухне на плите сковороды с картошкой и кастрюли с супами – сгорали, и запах гари надолго пропитывал мебель, занавески и обои. Сон её был тревожен – случалось, ночами, когда под веками мужа ворочались грёзы о дальних странах, она отправлялась на прогулки, умудряясь справиться с дверными запорами, которые Николай Андреевич из раза в раз на этот случай усовершенствовал. Обнаружив отсутствие Валентины Ивановны, они со Светланой искали её по гатчинским улицам или в Приоратском парке, который напоминал ночью зловещего старика – хрустел сбитыми ветром сучьями на подстилке гниющей листвы, громко скрипел суставами стволов, глухо и мрачно вздыхал сырой утробой. Поиски были душевно тяжелы и хлопотны, накатывали волны отчаяния, – нервы и у отца, и у дочери истончились, сделались ни к чёрту, так что теперь самообладание их то и дело подводило, расползаясь в клочки, точно мокрая бумажная салфетка.

Георгий в конце концов решил, что это не дело – так изводить себя, и всё же предложил поместить Валентину Ивановну, пока она не спалила дом, в лечебное заведение: там под присмотром врачей и санитаров ей будет хорошо, ведь она и так провела всю жизнь в добровольном заточении. Но Николай Андреевич и Светлана крепились и не соглашались. Тогда Валентин Второй привёз отцу маячок – GPS-контроллер, который когда-то купил для своей собаки, по молодости тоже склонной к безрассудным побегам. Отцу и сестре на смартфоны он скачал нужное приложение и научил их тыкать в него пальцем.

Николай Андреевич прикрепил маячок Валентине Ивановне ремешком на запястье, как браслет с подвеской, и с тех пор уже без былого напряжения, отслеживая в смартфоне местоположение беглянки, находил её комариной ночью на пустынной улице или хмурым утром в сумраке осеннего перелеска, где всё блестело от влаги, пахло прелым листом и громко шлёпались на землю с ветвей тяжёлые капли. Пожалуй, теперь от этих поисков он даже получал бодрящий заряд азарта, какой некогда мечтал ощутить на охоте, выслеживая с собакой добычу. Благо, Валентина Ивановна не превращала дело в рутину, закладывая заковыристые петли и изобретая для Николая Андреевича всё новые и новые маршруты.

Вскоре она перестала узнавать мужа и дочь. Когда кто-то из них появлялся в комнате, где Валентина Ивановна разговаривала со стеной или бессмысленно перебирала в шкатулке скопившиеся за жизнь пуговицы, она быстро, по-птичьи поворачивала голову – и взгляд её делался тревожным. Николая Андреевича она принимала за своего покойного отца, Светлану – за школьного завуча Нонну Михайловну, старшую внучку – за Валентина Второго, а младшую – за продавщицу давно закрывшегося магазина коопторга.

В конце концов она перестала узнавать собственный дом. Иногда ей казалось, что она путешествует в каком-то странном вагоне с незнакомыми попутчиками, и принимала Светлану за проводницу (разумеется, в то время, когда та не была Нонной Михайловной). Так самый лучший на свете дом обернулся в ослабевшем уме Валентины Ивановны избой на курьих ножках – в сказках изба умела лишь поворачиваться к лесу то передом, то задом, а тут вдруг сорвалась с привязи. Николай Андреевич устало шутил: «Мать тронулась – и дом двинулся».

– Слетай, наконец, куда-нибудь, – однажды сказала отцу Светлана. – Твоего отсутствия она уже не заметит, а позаботиться о ней я смогу и сама.

Своей идеей она поделилась с братьями. Валентин Второй позвонил Николаю Андреевичу и сообщил, что тот может выбрать любое место на карте из тех, куда готова доставить его туристическая компания, – путёвку он оплатит.

Пока оформлялся загранпаспорт, который помогла отцу заказать на Госуслугах Светлана, Николай Андреевич листал свой рыхлый гроссбух и изучал с внучками в интернете предложения от туроператоров. Не желая вгонять сына в большие расходы, он остановился на Стамбуле. В пакете – проживание в четырёхзвёздочном отеле, экскурсии по местным достопримечательностям, а также круиз на кораблике по Босфору и на Принцевы острова.

Николай Андреевич извлёк из чулана чемодан на колёсиках, частично так и не разобранный за годы, прошедшие со времени их с Валентиной Ивановной несбывшегося железнодорожного вояжа, и пересобрал вещи вновь. Трусы, носки, стопка рубашек и футболок, две пары брюк, панама, лёгкие сетчатые туфли…

Разноусые настенные часы в зале показывали без двадцати пять, когда Николай Андреевич, держа в поводу чемодан, вышел на крыльцо и вдохнул осеннюю лёгкость утренних сумерек. Перед воротами остановилась машина Валентина Второго. Дурная соседская собака, облаивая автомобиль, рискованно бросалась под колёса. Погрузились в велюровую утробу, и сын по изумительно пустому шоссе погнал «тойоту» в аэропорт Пулково. Через два часа он позвонил Светлане и отчитался: чемодан сдали в багаж, отец съел бутерброд с сёмгой, выпил бутылку лимонада и прилип к огромному оконному стеклу, следя за взлётом и посадкой больших расписных самолётов; если бы Валентин Второй вовремя не оторвал его от окна, отец опоздал бы на посадку.

В октябрьский полдень, под жаркими лучами византийского солнца, струящимися с ослепительного неба, в тот час, когда воздух недвижим и бестрепетны пыльные листья, когда изнурённые птицы летают с открытыми клювами и вокруг не ленится только ленивый, самолёт Николая Андреевича приземлился в стамбульском аэропорту. Царьград гудел клаксонами, его невесомые дымы пахли моторными выхлопами и пшеничными лепёшками, мосты через Золотой Рог, под которыми сновали катера и фелуки, таяли в белёсой дымке, в тени улочек Галаты воздух, потревоженный близостью моря, чуть колыхался – прикосновения его были едва ощутимы, словно по руке проводили лёгким мехом.

Но ничего этого Николай Андреевич не услышал, не увидел и не почувствовал. В охлаждённом кондиционерами зале выдачи багажа, возле ползущей ленты транспортёра сердце его не выдержало нахлынувших чувств – и разорвалось от счастья. Сбывающиеся мечты – серьёзное испытание. Всё, что Николай Андреевич успел узреть в дальних странах, уместилось в овале иллюминатора заходящего на посадку самолёта. Много ли уместится в иллюминаторе размером с бублик?

Тело пожилого русского туриста осмотрели турецкие медики и отвезли в морг, посольские сотрудники занесли данные покойного в соответствующий реестр, страховая компания организовала капсулу – цинковый гроб, в котором Николаю Андреевичу предстояло вернуться домой, чтобы упокоиться в земле отечества на кладбище Солодухино. Официально процедура называлась «посмертная репатриация на родину». На это ушёл месяц.

Когда наконец все формальности были улажены, и гроб с актами, свидетельствующими, что тело забальзамировано и запаянный цинк не содержит ничего лишнего, подготовили к транспортировке, родных покойного известили о рейсе, которым Николай Андреевич прибудет в Петербург.

Георгий и Валентин Второй, загодя взявшие отгулы по случаю похорон, заказали катафалк и встречали отца в аэропорту Пулково; Светлана ждала братьев с печальным грузом в Гатчине, готовя блины, кутью и кисель для поминок.