Подобное я видел на Земле. Наш конкурент однажды слишком громко заговорил с людьми, с которыми громко не разговаривают, и за месяц к нему пришли пожарные, налоговая, санэпидемстанция и трудовая инспекция. В России это называли просто: пришли все сразу. Компанию никто не пытается убить одним ударом, потому что его можно отбить и потом гордо рассказывать об этом журналистам. Её топят в мелочах, каждая из которых не смертельна, но вместе они не оставляют времени ни на что другое.

Сейчас перед нами первые две такие мелочи, а значит, остальные уже в пути.

— Кто ещё знает про повестку? — обернулся я к Марии.

— Курьер оставил в приёмной, я сразу забрала. Матео пока не в курсе.

— Ему я скажу сам. И предупреди всех, сегодня никто не уходит домой.

— Всех?

— Программистов, модерацию, обе смены. Ночные часы оплачу втройне. Кому никак нельзя остаться, пусть подойдёт ко мне, отпущу. Остальных я прошу, так и передай.

Мария поднялась, на ходу доставая блокнот.

— А Матео?

— Матео ко мне. И найди Еву, пусть приезжает.

Когда она вышла, по карнизу застучали тяжёлые капли. Дождь, весь день лениво накрапывавший, наконец взялся за дело.

Катрин опустилась на подлокотник моего кресла.

— Что делать мне?

— Помнишь, как в армии разбирали вражеские операции? Не одну атаку, а всю кампанию целиком.

— Мы рисовали стрелки на карте, пока их не становилось слишком много.

— Вот этим и займёмся. Только вместо карты у нас будет Вида.

Захар явился через двадцать минут, в мокрой куртке поверх клетчатой рубашки, выслушал меня стоя и провёл ладонью по седому ёжику.

— На таможне у меня есть человек, служили вместе. Кто подписал распоряжение, узнаю. С прокуратурой хуже, там никого.

— Прокуратуру оставь Еве.

— Понял. Охрану на ночь удвою. Полон дом уставших и злых людей, для провокации лучше момента не найти.

Он ушёл, а я спустился к программистам.

Обычно к этому часу Рубен щёлкал выключателем у двери, и весь ряд ламп над серверной гас разом. Сегодня в зале было светло. Тео на коленях тянул под столом новый кабель, а Рубен вполголоса материл принтер, зажевавший бумагу.

Матео сидел в своём углу, и по его вскинутой голове я понял, что Мария до него всё-таки дошла.

— Пойдём наверх.

У себя я налил ему чаю и положил перед ним повестку. Матео прочитал её, и уши у него медленно налились пунцовым.

— Меня? Сеньор Виктор, я в жизни не разговаривал с прокурором.

— Я тоже. По крайней мере, в этой.

Шутка пролетела мимо. Чай в его кружке мелко дрожал.

— Что я ему скажу?

— Правду. Почти всю. — Я подвинул к нему блокнот. — Всё, что касается кода, серверов и модерации, ты знаешь лучше всех в этом здании. На такие вопросы отвечай подробно, можешь даже прочитать ему лекцию, прокуроры это любят.

— А если он спросит про деньги?

— Финансами и договорами занимается генеральный директор, то есть я. Так и говоришь: этот вопрос к генеральному директору, я готов предоставить его контакты.

— А если спросит почему?

— Потому что ты программист и терпеть не можешь бумаги. Это даже не ложь.

Он слабо улыбнулся.

— И ещё. «Не знаю» тоже ответ. Если путаешься, говори «не знаю» или «не помню». Начнёшь сочинять на ходу, он это почует.

Матео вывел в блокноте печатными буквами: «НЕ ЗНАЮ ТОЖЕ ОТВЕТ».

Я смотрел на его лохматую макушку. Легенду о мальчике-гении, который сам написал сеть и сам ею владеет, мы придумали, когда Виду никто не принимал всерьёз. Тогда она работала безотказно. Теперь против нас играют люди, которые проверяют каждую красивую историю на прочность, и начали они с самого тонкого места.

Каблуки Евы простучали по лестнице в начале девятого. Она вошла, стягивая зубами перчатку с левой руки, правую по привычке держала в кармане плаща.

— Ради праздника ты бы меня не звал. Рассказывай.

Я рассказал. Ева слушала, постукивая ногтем по подлокотнику.

— Прокуратура столичного округа, — протянула она. — Там сидит Окампо. Я несколько раз ходила к нему, когда судилась с Гильермо. Всегда он обещал разобраться и ничего не сделал, потому что в приёмной сидел адвокат дэ Мачадо. Он не злодей, просто флюгер. И раз он вызвал Матео, значит, где-то подул очень сильный ветер.

— Матео нужен адвокат.

— Очень хороший адвокат, и такой, кто не работает ни на кого из тех, кого мы обидели. А мы обидели почти всех. — Она раскрыла левой рукой записную книжку. — Есть один. Старый, вредный и дорогой. Вёл дела моего отца, и Гильермо так и не смог его перекупить. Правда, ему за семьдесят, он уже спит.

— Разбуди.

Ева усмехнулась.

— Вот за это я тебя и люблю.

Онорио Пастор приехал в половине одиннадцатого, сухой и сгорбленный, в старомодном пальто, с зонтом-тростью, и первым делом потребовал чаю, причём не из пакетика. Эстелла, оставшаяся вместе с детьми, заварила ему листового, и после чашки старик взялся за Матео.

Слушал он долго, задавал вопросы, от которых Матео краснел, и около полуночи повернулся ко мне.

— Мальчик честный. Прокурору с такими работать неудобно, но и врут честные люди хуже всех. А мальчику, насколько я понимаю, есть о чём умолчать.

Отвечать я не стал, и Пастор, похоже, другого и не ждал.

— Внутрь пустят только меня, вы ему по бумагам никто. В половине девятого буду здесь. Пусть мальчик поспит.

Матео, разумеется, так и не уснул.

К часу ночи фабрика гудела не хуже, чем днём.

Старшая смены модерации, полноватая женщина в очках в толстой оправе, поделила своих девочек надвое: одни разбирали текущие жалобы, другие поднимали архив за месяц. Объявления о продаже, жалобы на мошенничество, блокировки, споры из-за фотографий.

Лунтик сидел у серверной за шкафом с документацией, и рядом с его мониторами остывала нетронутая тарелка с бутербродами с сыром.

— Игнасио, что у тебя?

— Жалобы на объявления о продаже выросли в четыре раза за три недели, — произнёс он, не оборачиваясь. — А сами объявления только в полтора. И жалобы приходят волнами. Каждый раз по триста-пятьсот за сорок минут. Люди так не жалуются.

В аккуратных пиках на экране было что-то знакомое. Так выглядит работа, которую кто-то оплатил.

— А аккаунты?

— Зарегистрированы три-пять месяцев назад. Ничего не пишут. Просыпаются в девять вечера, жалуются и засыпают. Я могу их заблокировать.

— Не надо. Сохрани всё.

— Это мусор.

— Это чья-то зарплата, Игнасио. И однажды я захочу узнать, чья.

Лунтик подумал и молча застучал по клавишам.

К трём часам вернулся Захар. Его человек с таможни говорить по телефону отказался и вытащил его в ночное кафе у причалов. Распоряжение о досмотре подписал заместитель начальника управления, вчера вечером, когда судно ещё не дошло до порта.

— Он знал, что везут, — подытожил Захар. — Звонили, по его словам, из министерства. Кто именно, не знает.

Я внёс это в блокнот под строчкой про жалобы. Список рос, и мне всё сильнее казалось, что мы рисуем стрелки на карте, которую противник давно разметил.

Катрин сидела на подоконнике с кружкой и заглядывала в мои записи.

— Почерк у тебя испортился. К утру разбирать будет некому.

— К утру разбирать будет некогда.

Она хмыкнула и долила мне кофе. Он был горький и почти остывший, но я выпил.

Под утро дождь стих, и кипарисы у ворот стояли чёрные и мокрые. В модерации одна из девушек уснула на клавиатуре и проснулась с отпечатком клавиш на щеке. Эстелла поставила тесто, и к шести по коридорам потянуло горячим хлебом.

Я подвёл черту. Жалобы по расписанию, таможня по звонку, поставщики, прокуратура. По отдельности всё объяснимо, а вместе складывается в рисунок, на который ушло очень много ресурсов.

Первый курьер приехал в девять пятнадцать и оставил на ресепшене картонную коробку, перевязанную бечёвкой.

Мария вынимала конверты по одному и раскладывала веером. Жёлтые, с печатями районных судов Фаворы, Севильи, Корсы, двух городков на западе и какого-то посёлка в предгорьях.