— Бенхамин? — Ольмо перевёл взгляд на Эспарсу.

— Я газетчик, Рикардо! — голос у Эспарсы сорвался на фальцет. — Я пишу о взрывах, а не устраиваю их!

Они замолчали все одновременно.

Каждый смотрел на остальных и ждал, что кто-нибудь отведёт глаза. Но этого не произошло. Ольмо видел перед собой испуганного автомобилиста, взмокшего газетчика и связиста, который впервые за много лет пришел без своих бумаг, и в каждом из них он узнавал то же самое, что чувствовал сам, и понимал, что никто из них не лжёт.

Никто из собравшихся в этой комнате не взрывал Галерею. Вчера они решили, что почва готова и газеты уже назвали Виду рассадником злодеев. Через сутки кто-то сделал за них то, к чему они только готовились, и сделал в самом людном месте столицы в обеденный час.

Ольмо вдруг почувствовал, что рубашка под пиджаком прилипла к спине.

Сирены выли над городом второй час, и к ним успели привыкнуть. Теперь одна из них звучала иначе. Она шла по Гранатовой, и с каждым мгновением делалась громче, а следом за ней шла вторая, и третья. Под окнами завизжали тормоза. Хлопнули дверцы машин, раз, другой, много раз подряд, и кто-то на улице коротко и зло скомандовал.

В комнату влетел начальник охраны Ольмо, плечистый, в сером костюме, с рацией в руке, и остановился у порога. За его спиной в коридоре стояли ещё двое, и пиджаки у них были расстёгнуты.

— Сеньор Ольмо, улицу перекрыли с обоих концов. Сколько их, пока не знаю, но много. — Он говорил быстро и ровно. — Что прикажете? Мы задержим их на входе и дадим вам время уйти. Во дворе чёрный ход, в переулке машина с водителем. Если понадобится, прорвёмся с боем.

— Это подстава! — Эспарса вскочил, опрокинув стул. — Вы что, не понимаете? Нас подставили! Взорвали, а теперь пришли за нами, это всё одна игра! Надо уходить, Рикардо, сейчас же, пока…

Ольмо посмотрел на него тяжело и неподвижно, как смотрел на людей сорок лет, с того дня, когда отец впервые усадил его за стол с нефтяниками. Эспарса осёкся на полуслове, постоял ещё секунду с открытым ртом и медленно опустился на подлокотник ближайшего кресла.

— Никакого боя, — Ольмо повернулся к начальнику охраны. — Уберите оружие. Все. Двери не держать.

Начальник охраны помедлил, потом коротко кивнул и что-то произнес в рацию.

Внизу с грохотом распахнулась входная дверь. По лестнице загрохотали тяжелые ботинки, и дом наполнился криками. В комнату ворвались люди в бронежилетах и шлемах с короткими автоматами наперевес. Они рассыпались вдоль стен за считаные секунды.

— Руки! Всем показать руки!

Охранники Ольмо уже стояли у стены с поднятыми ладонями. Марио поднял руки первым. Аурелио сделал это медленно и аккуратно, глядя на ближайший ствол. Эспарса поднял их так высоко, что пиджак задрался до пупка. Ольмо поднял руки последним.

Следом за бронежилетами вошли полицейские в тёмных ветровках с белой надписью «Полиция» на спине. Их было пятеро, оружия ни у кого из них в руках не было, и держались они спокойно, по-деловому. Старший, сухощавый комиссар с коротко стриженной сединой, на ходу показал жетон, обвёл комнату взглядом, задержался на нетронутом графине, на сигаре, валяющейся на ковре, и остановился на Ольмо.

— Сеньор Ольмо, — он не спрашивал, а утверждал. — Прошу вас и ваших гостей проехать с нами.

— На каком основании? — голос Ольмо звучал ровно, как на совете директоров.

— Вам всё объяснят. Не здесь.

Их выводили по одному. На лестнице пахло пылью, которую подняли десятки ног, и чужим табаком. В прихожей Марио споткнулся о порог, и полицейский в ветровке придержал его за локоть, без грубости, но и без всякого почтения.

Улицу перекрыли машинами с обеих сторон, а за лентой оцепления уже собралась толпа. Вспышки начались, едва Ольмо показался в дверях. Они слепили и щёлкали отовсюду сразу, и сквозь их треск прорывались крики.

— Сеньор Ольмо! Это вы стоите за взрывом⁈

— Сеньор дэ Баргас, одно слово!

— Сеньор дэ Эспарса, сюда! Сюда смотрите!

Эспарса поднял руку к лицу, закрываясь от вспышек, и тут же опустил её, когда конвоир крепче взял его под локоть. Среди фотографов за лентой он узнал молодого парня в куртке с эмблемой «Эвенто». Тот снимал без остановки и, кажется, сам не верил своей удаче.

Аурелио шёл, глядя прямо перед собой. Марио что-то бормотал себе под нос. Ольмо смотрел поверх голов на серую полосу дыма над старым городом, которую ветер всё никак не мог растащить.

Дверца машины захлопнулась, и крики за тонированным стеклом сразу стали глухими и далекими. Вспышки ещё мигали снаружи, когда машина тронулась.

Тайрон дэ Фуэго

Телевизор в кабинете Тайрон включил ещё днём, сразу после взрыва, и с тех пор так и не выключал. Звук он убавил почти до шёпота, и диктор бормотал в углу одно и то же: оцепление, пожарные расчёты, предварительные данные. Телефон на столе за это время звонил несколько раз. Тайрон переворачивал его экраном вниз, не отвечая.

Около пяти картинка сменилась. Камера дёргалась, пробиваясь между чужими плечами, и в кадр попал знакомый дом с лепным карнизом. Тайрон бывал в нём много лет подряд и узнал бы его по одному фасаду. Из дверей выводили людей. Сначала Ольмо, собранного и спокойного. Следом Марио в распахнутом пальто, Бенхамина, прикрывающего лицо ладонью, и последним бледного Аурелио. Их окружали люди в бронежилетах, а внизу экрана бежала строка: «Задержаны по делу о взрыве у старого рынка».

Сердце у Тайрона упало куда-то вниз, и на секунду ему стало нечем дышать.

Такого с ним не случалось никогда. Ни на первом совете директоров, куда его привёл отец, ни на переговорах, где на кону стояли миллиарды, ни в ту ночь, когда Элеонора рожала и врачи долго не выходили из палаты. Тайрон дэ Фуэго привык считать страх чужой эмоцией, которую надо уметь вызывать в других. Сейчас он сидел в собственном кресле, вцепившись в подлокотники, и смотрел в экран, не мигая.

Ольмо в кадре на секунду поднял голову и посмотрел поверх камер. Тайрону показалось, что прямо на него.

Он заставил себя выключить звук совсем и откинуться на спинку кресла. Кожа под ладонями была прохладной и чуть липкой.

Нужно было успокоиться и подумать. Его самого на Гранатовой сегодня не было. На двух последних сборах его тоже не было, его туда больше не звали. О том, что прозвучало в той комнате раньше, знали те же четверо, а ещё кассеты в его сейфе. Если бы полиция считала его одним из них, за ним приехали бы одновременно со всеми. Машин хватило бы, людей тоже. С тех пор прошло больше часа, а у ворот было тихо.

Возможно, за ним уже не приедут. Возможно, его имени нет ни в одной бумаге, которую сейчас раскладывают на столе у следователя.

А если приедут, пакет лежит в сейфе. Три года записей, разложенных по датам, копии, опись и короткое письмо, написанное его рукой. Николас знал, где ключ, и знал, что делать, если с хозяином что случится. План «Б», так он это называл. Помимо компроматов, там были документы на наследование и передачу «Периодики» Джозефу.

Пульс понемногу выровнялся. Тайрон расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и взял со стола чашку с давно холодным кофе.

Сирену он услышал раньше, чем понял, что слышит.

Она шла снизу, от реки, по серпантину, который поднимался к верхнему городу. Сначала тонко и далеко, потом все отчетливей, и с каждой секундой звук становился выше. Чашка так и осталась у него в руке.

Страх вернулся моментально, тяжёлый и холодный, и на этот раз Тайрон не стал с ним спорить.

Он поставил чашку, поднялся и вышел из кабинета. Прошёл через пустую гостиную, открыл тяжёлую входную дверь и шагнул на крыльцо.

Вечер выдался тихий и безветренный. Тучи, весь день висевшие над Фаворой, разошлись на западе, и низкое солнце светило прямо в лицо, золотя мокрую после полива лужайку. Фонтан в центре двора лениво журчал, а за платанами у ограды виднелись кованые ворота с фамильным вензелем.

Сирена становилась всё ближе. Тайрон расстегнул запонки, одну, потом другую, и положил их на плетеный столик у двери. Рядом лёг золотой хронометр, подарок отца на тридцатилетие. Потом он вынул из шлевок ремень, свернул его и положил туда же. Скинул туфли, стянул носки и встал босыми ступнями на каменную плиту крыльца, ещё хранившую остатки дневного тепла. Рукава рубашки он закатал до локтей.