Себастьяну пришлось отдуваться за всех политиков страны.

Он появлялся в каждом выпуске новостей, и ни в одном из них не говорил о выборах. Призывал людей успокоиться и не громить чужие витрины, потому что за витринами работают такие же люди. Обещал, что виновные будут наказаны, все до одного, и в его исполнении это звучало не угрозой, а констатацией. Соболезновал семьям, называя погибших по именам, которые министерство передало ему первому. Сообщал, сколько партия перевела в фонд Карлы, сколько автобусов возят доноров, где открыт ещё один пункт помощи. Пластырь на сгибе руки он так и не снял, и я подозревал, что не снимет до самого голосования.

Президент на этом фоне выглядел человеком, который пришёл на пожар, когда огонь уже потушили. Каждое его распоряжение выходило вторым. Он объявлял траур, а дэ Гарро уже объявил минуту молчания на всех каналах. Он поручал министерству организовать помощь пострадавшим, а парламент уже выделил деньги из резервного фонда на утреннем экстренном заседании, которое созвал сенатор. Он обещал привлечь армию к охране общественного порядка, а полиция уже работала по плану, который штаб дэ Гарро согласовал с министром внутренних дел ещё накануне.

Штаб Себастьяна решал административные вопросы быстрее, чем администрация президента успевала их сформулировать. Я не исключал, что кое-где он ещё и придерживал исполнение чужих распоряжений, чтобы свои успели выйти первыми. Сенат у него в кармане, комиссии, распределяющие городские деньги, тоже. Дэ Гарро в политике был акулой, и сегодня вся страна увидела, как акула выглядит в воде, когда вокруг кровь.

Меня он ни разу не упомянул. Ни на одном канале, ни одним словом. И это было самое умное, что он мог сделать.

Я смотрел на него на экране кабинетного телевизора и думал о том, что моя «соразмерная услуга» с каждым часом становится дороже. Человек, который через неделю, скорее всего, станет президентом, будет просить совсем другие вещи, чем сенатор, которому нужны голоса.

Отцу я позвонил ещё раз в одиннадцатом часу. Длинные гудки, потом автоответчик. Я не стал ничего наговаривать.

Город за окном постепенно затихал. Сирены звучали реже, костёр на площади перед Эмеральд-Тауэр потушили, и над чёрным пятном на брусчатке по-прежнему висел аэростат. Огни на тросе ровно мигали в темноте, будто ничего не случилось. У ворот фабрики дежурили ветераны Захара, и ни одного человека с плакатом там больше не было.

Хавьер дремал на диване, сидя, сложив руки на груди. Я не стал его будить.

Биржа закрылась в пятницу, в тринадцать сорок семь, через пять минут после того, как в рамах задребезжали стёкла. Всё это случилось в конце недели, и теперь вся страна ждала понедельника.

В понедельник утром откроются торги, и выяснится, сколько на самом деле стоят «Иберком» без дэ Сепеды и «Денто-Моторс» без Марио. Сколько стоит нефтяная компания, у которой больше нет человека, тридцать лет знавшего, кому и что обещано. Сколько стоят типографии «Эвенто», которым больше нечего печатать. Цифры, которые ещё в четверг казались незыблемыми, за выходные превратились в догадки, а догадки в понедельник станут ценой.

И кто-то на этом очень хорошо заработает. Тот, у кого в понедельник утром окажутся свободные деньги и холодная голова.

Я точно знал одного старика, который всю жизнь стоял у компаний и в день рождения, и в день гибели. Наверняка он тоже сейчас не спал.

Дэ Гарро позвонил утром, в начале девятого.

Телефон пришлось искать на ощупь, под пиджаком. Голос у сенатора был свежим, будто он проспал всю ночь, хотя накануне я видел его в эфире почти до полуночи.

— Доброе утро, Виктор. Разбудил?

— Разбудили.

— Тогда извини. Приезжай ко мне, если можешь, прямо сейчас. Нерея заварила чай, а мне нужно кое-что тебе показать. Не по телефону.

Он отключился раньше, чем я успел спросить, что именно.

Хавьер уже стоял, застёгивая пиджак поверх повязки. Предлагать ему остаться я не стал. Это было бесполезно, и мы оба это знали.

Воскресная Фавора выглядела так, будто накануне по ней прошёл ураган, а потом кто-то наспех подмёл за ним самое заметное. Витрину «Денто-Моторс» на проспекте закрыли фанерными щитами, и на фанере уже успели что-то написать краской. У башни «Иберкома» дежурили два полицейских фургона. Площадь перед Эмеральд-Тауэр отмыли, но чёрное пятно на брусчатке от вчерашнего костра никуда не делось. Над ним, как ни в чём не бывало, висел аэростат.

Город молчал. Без машин, без уличных торговцев, без колоколов. Жители сидели по домам, смотрели новости и ждали понедельника.

Сад у особняка дэ Гарро стоял мокрый и голый, из трубы тянуло дымом. Нерея открыла сама, в домашнем свитере, и на этот раз не шутила.

— Он в кабинете, — она взяла у меня пальто. — Я принесу чай.

Себастьян сидел у камина. Рукава закатаны, очки сдвинуты на лоб, на сгибе локтя по-прежнему белел пластырь. Даже дома он его так и не снял. На низком столике перед креслами стоял раскрытый ноутбук, экраном к стене.

— Садись, Виктор.

Нерея поставила поднос: чайник, две чашки и блюдце с лимоном. Разлила, коснулась плеча мужа и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Себастьян дождался, пока стихнут её шаги в коридоре.

— Ты видел вчерашнюю запись.

— Вся страна видела.

— Вся страна видела то, что ей показали. — Он развернул ноутбук ко мне. — А это то, что ей не показали.

Та же комната, тот же угол съёмки из-под потолка, то же зерно. Камин, длинный стол, бокалы. Дата в углу стояла почти месячной давности.

За столом сидели пятеро.

Кресло у окна, которое во всех вчерашних фрагментах пустовало, было занято. Человек в нём сидел вполоборота к камину и крутил в пальцах чашку с кофе. Лица я сначала не разглядел, зерно съедало черты. Потом он поднял голову, и разглядывать стало незачем. Эту манеру держать подбородок я знал с первого дня в этом мире.

— Голосуем, — произнёс с экрана Ольмо. — Марио?

— За.

— Бенхамин?

— Обеими руками, и полосу уже держу.

— Аурелио, с тобой ясно. Тайрон?

Отец отставил чашку.

— Моё условие остаётся в силе. Виктор не пострадает, ни в одном протоколе не будет его имени, и ни одна история не выйдет на него самого.

— Мы бьём по сети, а не по человеку, — ответил Аурелио раньше, чем Ольмо успел открыть рот.

— Тогда возражений нет.

— Единогласно.

Себастьян протянул руку и нажал клавишу. Изображение дёрнулось, и пошла следующая запись. Дата в углу была ближе, свет в комнате другой. Окна открыты, за ними поздний вечер.

— Пора переходить к плану, — Ольмо держал бокал на подлокотнике.

— Как у нас с почвой для плана «Б»? — Марио стряхнул пепел.

— Почва готова, — Эспарса отложил салфетку. — Полицейская хроника выходит каждую неделю, протоколы с Вифонами идут исправно. Если случится что-то непоправимое и следы приведут в эту сеть, никто даже не удивится.

— Может, взрыв — это уже слишком, — Марио смотрел на тлеющий кончик сигары. — Газеты и мошенники одно дело, а то, о чём мы говорим, совсем другое.

— А если дэ Гарро победит? — Ольмо не повысил голоса. — Он не просто усложнит нам жизнь. Он её закончит.

— Кто вообще оплачивает его кампанию? — Эспарса перестал жевать.

— Иностранцы. Зарубежные нефтяные компании. У меня есть сведения, что деньги в его штаб идут от них через третьи руки.

Я поднял глаза от экрана.

Себастьян пил чай. Неторопливо, маленькими глотками, придерживая блюдце второй рукой. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он смотрел на экран с вежливым интересом человека, которому пересказывают давно знакомый анекдот.

— Мы не будем убивать людей пачками, — продолжал Ольмо на записи. — Жертвы будут, этого не избежать, но их будет немного, а на кону стоит вся страна, которую наши отцы вытаскивали из кризиса. Это того стоит.

Аурелио молча кивнул. Эспарса потянулся к миндалю и передумал. Отец сидел в своём кресле у окна и смотрел на огонёк сигары Марио. Не спорил и не кивал, просто молчал. Как молчат, когда есть что сказать, но нельзя.