Сюда я ехал с решением, которое ещё не принял окончательно. Флешка во внутреннем кармане могла остаться там навсегда, а этот разговор мог стать первым, а не последним. Мне нужно было услышать от него одно слово, всего одно, и он это слово знал.

— О чём ты? — Джозеф переводил взгляд с меня на отца и обратно. — Я ничего не понимаю.

Вот тут меня и прорвало. Двое суток без сна, четырнадцать погибших, флешка в кармане, улыбка дэ Гарро над остывшим чаем. Всё это разом поднялось к горлу, и удержать его я не смог.

— Я думал, для тебя это нормально, — зло бросил я брату. — Ничего не понимать и плыть по течению.

— Работать на семью, поддерживать и защищать — значит, плыть по течению? — Джозеф усмехнулся и откинулся в кресле. — Ты вот плывёшь против, гребёшь изо всех сил, а толку-то? Покупка акций не делает тебя бизнесменом, сколько бы интервью ты не дал, ты либо работаешь на своё будущее, либо на чужое.

Слова Джозефа меня охладили. Он же еще совсем зеленый. Из под отцовской подошвы и не видно насколько большой этот мир. Я успокоился.

— По течению может плыть и мёртвая рыба, — ответил я давней поговоркой. — А против течения только сильная.

Джозеф открыл рот, но отец поднял ладонь, и брат промолчал.

— Твой брат в чём-то прав, — произнёс Тайрон. — Ты и твоё нежелание продолжать семейное дело — вот ключ всей проблемы.

— Двумя ртами удобно есть, но не командовать. — Я остановился у стола, напротив него. — Управляй я Перифоном, сколько решений я принял бы сам? Вот-вот. Ты не потерпишь инакомыслия. И это не только твоя проблема, это проблема всей вашей системы. «Периодика» могла стать мировым изданием, при должном управлении. А что в итоге?

— Система работает, — с раздражением ответил отец. — В этом и есть её цель.

— Системе осталось недолго.

Тайрон промолчал.

На беззвучном экране в углу как раз показывали площадь перед Эмеральд-Тауэр, чёрное пятно на брусчатке и аэростат над ним. Отец тоже смотрел туда, и мне показалось, что впервые на моей памяти ему действительно нечего возразить.

Пауза тянулась долго. Где-то внизу хлопнула дверь, в саду залаяла собака.

— Мы станем конкурентами, — наконец нашёлся он. — Если ты останешься в Виде.

— Для конкуренции соперники должны быть хоть сколько-то равны, — ответил я. — Ты либо льстишь себе, либо заблуждаешься. Но это уже не моя проблема. Моё терпение закончилось. Это наш последний разговор.

Джозеф перестал ухмыляться. Тайрон медленно поднялся из-за стола, упёрся ладонями в столешницу, и голос у него впервые за весь разговор дрогнул, совсем чуть-чуть.

— Отвернёшься от семьи? Продолжишь работать на компанию Варгаса? Из-за того, что я пытался остановить какую-то социальную сеть?

— Ты пытался остановить меня, — отрезал я. — Ещё не понял? Я и есть Вида!

Сказав это, я вышел из кабинета.

Себастьян дэ Гарро

Вечером дом затихал рано. Нерея отпустила прислугу ещё к шести, и теперь из глубины коридоров не доносилось ни звука, только в камине потрескивали поленья да по стёклам изредка стучали капли с мокрого плюща.

Себастьян сидел за столом с очками для чтения на кончике носа и в третий раз перечитывал листок, который Андре прислал с курьером час назад. Закрытый замер штаба за выходные. Цифры были такими, что Дорадо, судя по приписке на полях, пересчитывал их дважды и всё равно не поверил. Столица, четыре кампании подряд голосовавшая против, впервые качнулась в его сторону. Запад, ещё неделю назад жёлтый на карте, порозовел. Родригеза в таблице больше не было вовсе, вместо его фамилии стоял аккуратный прочерк.

Ватман с планом Буэнависты по-прежнему висел на стене, прикрывая угол книжного шкафа. Набережная, сквер, главная улица от моста. Себастьян привык к нему настолько, что иногда ловил себя на мысли, будто этот район уже построен.

Стук в дверь оторвал его от цифр.

— Войди, — чуть повысив голос, пригласил он.

Эмануэль вошёл неспешно, будто к себе домой, но выглядел мрачнее тучи. Пальто он так и не снял, и с плеч на ковёр падали редкие капли. Фамильное сходство с братом проступало в нём сильнее всего именно в такие минуты, когда он злился: та же тяжёлая линия подбородка, тот же взгляд исподлобья. Только у Тайрона всё это было собрано, выверено и отточено годами, а у младшего расползалось по лицу, как вино по скатерти.

Он остановился посреди кабинета и не стал садиться.

— Ничего не хочешь мне сказать?

Себастьян не торопился с ответом. Чуть приспустил очки и посмотрел на зятя поверх оправы, внимательно и долго, как смотрел на сенаторов, которые пытались торговаться с ним в коридорах парламента.

— Тебе следует выбирать тон, — спокойно сообщил он.

Голос остался ровным, но в глазах коротко блеснул гнев, и Эмануэль этот блеск заметил. Подбородок у него опустился ещё ниже, но отступать он не собирался.

— Ты обещал, что Тайрон падёт, — продолжал он гнуть своё. — Я дал тебе все карты, а ты его помиловал! Мы так не договаривались…

— Планы изменились, — легко ответил Себастьян и снял очки. — Я в этой ситуации беспристрастен. Мне требовалось сохранить репутацию твоего племянника чистой, и я сделал так, как счёл нужным.

— Мы договаривались. — Эмануэль шагнул к столу. — Информация, которую я тебе передал, должна была уничтожить Тайрона и всю его семью. Я ждал этого не один месяц, дьявол побери, не один год, а ты не сдержал слово!

С того самого дня, когда Тайрон выставил младшего брата за порог фамильного дома, а газеты напечатали слово «изгнанник» рядом с фамилией дэ Фуэго. Эмануэль пережил это внешне спокойно. Женился на Лоле, получил «Мундо» и место за столом в этом доме. Только обиду он всё это время носил при себе, бережно, как носят во внутреннем кармане фотографию. И когда пришло время, принёс сенатору всё, что знал о брате. А знал он, как выяснилось, много. Больше, чем Тайрон мог бы себе представить.

— Поэтому я и сделал всё именно так, — произнёс Себастьян, сложив дужки очков. — Ты хотел мести. Она могла свершиться, но могла и пошатнуть мою кампанию. Сын террориста, с которым сенатор месяц жмёт руки на каждой первой полосе. Как думаешь, сколько пунктов стоил бы мне такой заголовок за неделю до голосования?

Эмануэль промолчал.

— Я нашёл ход элегантнее. — Себастьян откинулся на спинку кресла. — Теперь у Тайрона четыре крупные семьи во врагах. Две из них почти разорены, и этим они опасны: им больше нечего терять. Рано или поздно каждый из четверых задаст себе простой вопрос, почему на записи нет пятого. А потом вспомнит, чьи люди три года назад меняли проводку в доме на Гранатовой.

Он помолчал, давая словам улечься.

— И главное. Тайрон потерял доверие единственного разумного сына. Гения. Мальчик был у меня сегодня утром, а оттуда, насколько мне известно, поехал прямиком к отцу. Вышел он из того дома, полагаю, уже не сыном. — Себастьян чуть улыбнулся. — Наша договорённость выполнена, Эмануэль. Твой брат на свободе, при деньгах, при газете и при своём Перифоне. И совершенно один. Теперь наслаждайся зрелищем.

Эмануэль сжал кулаки и медленно разжал их. Он долго смотрел на тестя, и в этом взгляде было всё сразу: обида, злость, недоверие и что-то очень похожее на страх. Себастьян взгляд не отводил. Он умел ждать. За тридцать лет в политике он понял, что выигрывает обычно тот, кто дольше выдерживает паузу.

Первым сдался Эмануэль.

— Мне пора, — буркнул он, отводя глаза. — Ужин с Лолой.

— Иди. — Дэ Гарро склонил голову к плечу и подпёр щёку рукой, как подпирают её, наблюдая за не слишком интересным спектаклем. — И помни: ни одна душа не должна знать о том, что произошло.

Эмануэль ничего не ответил. Развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. По коридору простучали шаги, где-то внизу хлопнула входная дверь, и дом снова затих.

Себастьян посидел ещё немного, глядя на огонь. Потом закатал левый рукав рубашки.

На сгибе локтя по-прежнему белел пластырь. Двое суток он носил его на всех эфирах, у больниц, на ступенях парламента, и ни один фотограф не упустил случая взять его крупным планом. Себастьян аккуратно подцепил край ногтем и снял его одним движением. Под пластырем осталась крошечная, давно затянувшаяся точка.