– Сомневаешься в своем реактивном решении? Можешь вернуть жену, ей некуда идти, она вернется. Но помни: если зло не наказано, в следующий раз оно ударит тебя сильней, возможно, сразит насмерть.

От ее слов Сергей заерзал, словно ему вдруг стало неудобно сидеть, потом обхватил подбородок пятерней, поставив локоть на стол и сдвинув тарелку. Не хотел дальше продолжать болезненную тему, однако только сейчас понял, что к матери пришел за поддержкой, и признался:

– Никаких «вернуть». Исключено. Но паршиво на душе, словно помоями облили ни за что ни про что, не помню такого за собой. А спокойствие – маска.

– В этом и есть сила, я так не смогла… м… ну, ты помнишь… Все помнят. Плохое всегда помнят лучше, чем что-то хорошее. Это и держит меня в четырех стенах, мне стыдно выйти на свет…

– Стыдно? – заострил он внимание на слове. – Почему?

Татьяна Власовна встала из-за стола, подошла к шкафу и принесла бутылку коньяка с одной рюмкой – для себя. Наливая коньяк, заговорила в том же духе человека, которому абсолютно все по барабану:

– Извини, тебе не наливаю, ты за рулем. – Опрокинула рюмку в рот, проглотила и не поморщилась, оторвала от грозди виноградину и закусила. – Так о чем мы?.. А, да, о стыде… Противная это штука, сынок, но ко всему привыкаешь. Видишь ли, когда шел развод, я обнаружила в глазах наших знакомых… друзьями теперь не могу назвать эту гнилостную компанию… увидела воочию торжество и азарт, как за рулеткой. Данное безобразие ты тоже испытаешь, когда станет известно о твоем разводе… Ты ведь разведешься с Вероникой?

– Естественно, – не задумываясь, ответил Сергей.

Мама не высказала ни поддержки, ни осуждения, не напомнила о детях, которым нужна мать, она просто рассуждала, а он делал выводы:

– Твое право. Но когда увидишь, что стал для многих и многих пищей: посмешищем, забавным развлечением, а также способом на твоем несчастье заработать, заметишь злорадство, брезгливость, торжество, услышишь сплетни… вот тогда и прочувствуешь, о каком стыде я говорила. Не испытав на себе, этого не понять. Как раз все эти взгляды, пересуды, злорадство вынуждали меня совершать неадекватные поступки, как будто им назло… Очень глупо, правда? Правда. Поэтому, сынок, держись достойно, не давай повода, чтобы потом не было стыдно за свои реакции и слабость, которые недоброжелатели возведут во вселенский скандал.

– Слабость? – буркнул Сергей. – Не дождутся.

– Держи лицо, сынок, а пока на твоем… печать твоих неприятностей. (И еще выпила.) А мы с твоим непутевым папой говорили тебе: безродных нельзя брать в жены. Бесспорно, Вероника красива, умна, умеет себя подать, заботливая, как виделось со стороны, но… за всеми достоинствами прячется простушка, у которой волю и разум подавляет физиология.

– Можно подумать, наш род от Рюрика ведется, – мрачно заметил Сергей. – Все, мама, относительно в этом мире. Среди аристократов встречаются конченые подонки с извращенцами, а среди отверженных святые и Ломоносовы.

– Исключения только подтверждают правила, – возразила Татьяна Власовна категоричным тоном, словно проснувшись от спячки, но ведь речь шла о ее сыне. – Ты знаешь практически всех родственников: и кто твой отец, и кто мать, и бабушек с дедушками, а Вероника не знает, у нее нет семейной основы… Что поделать, сын, мы с тобой уродились некрасивыми…

– Обыкновенными, – перебил он. – И говоришь ты так, будто отец красавец. Ма, не слишком ли преувеличиваешь его внешние данные?

– Твоего отца делают красавцем деньги. Банально, но чаще всего так и бывает. Знаешь, однажды я нечаянно забрела на какой-то сайт, где молодые девушки предлагают себя богатым мужикам, возраст не имеет значения.

– Мама, довольно, я поставил точку на этой истории. – И поднялся, собираясь уходить. – Мне пора.

Она не останавливала сына, пришла за ним в прихожую проводить. Одеваясь, Сергей все-таки не удержался, констатировал факт:

– Мама, ты пьешь.

– С чего ты решил?

– Круги у тебя под глазами, отечность, как у сильно пьющей, и… за время нашего обеда ты выпила четыре рюмки, это около двухсот грамм.

Ничуть не смутил ее, Татьяна Власовна глумливо протянула:

– Не-е-е, я не пью-ю-ю. Выпиваю. От счастья, что теперь одна, и от жалости к себе, что раньше не понимала этого преимущества, страдала, дура.

– На счастливую ты не похожа ни с какого ракурса.

– Потому что привыкаю! К состоянию счастья тоже привычка нужна. Это ново для меня. Думаешь, с твоим папулей я была счастлива? Нисколько. Ну, в самом начале, может быть… А потом было многолетнее рабство, бесправие и полный контроль. Разумеется, под контролем находилась у него я. И вот теперь могу делать, что я хочу, что мне нравится, как мне удобно. Какого хрена я страдала? Нет, вряд ли это было страдание. Это больное, уязвленное самолюбие меня терзало, гордыня. Но знаешь, сынок, я очень жалею о том, что вела себя как последняя дура на ярмарке. Ты самый приличный в нашей семье, так не опускайся же до моего убогого уровня.

– Не переживай, не опущусь. Ладно, ма, пока.

Он чмокнул ее в щеку и вышел, Татьяна Власовна медленно вернулась в гостиную, стала у окна и смотрела вниз, как ее Сережа сел в автомобиль и сорвался с места. Она вернулась к столу, налила полную рюмку и произнесла с сожалением:

– И тебе не повезло, мой хороший. Карма… мать ее.

Сергей подъехал к офисному центру, где арендовал помещения, у отца отдельное здание, принадлежащее полностью ему, но сын предпочел из-под папиного крыла упорхнуть. Не успел войти, ему навстречу стремительно двинулась женская фигура, это была Лера:

– Сергей! Постой!

Подружка жены. Парикмахерка. Не нравилась она ему, отсюда и называл ее презрительно парикмахеркой, а она себя называла стилистом, свою цирюльню – салоном с претенциозным названием «Фабрика красоты». Короче, фабрикантка пожаловала, значит, жену приютила она.

– Чего тебе? – не останавливаясь, спросил Сергей, идя к лифту.

– Я хотела справиться о Веронике…

– Мне некогда болтать, у нее справляйся.

– Но я не могу дозвониться до нее!

– И что? Я здесь при чем?

Он нажал на кнопку лифта и отвернулся от назойливой подружки, которую, по его мнению, подослала Вероника на разведку. Но у парикмахерки нет атавизмов типа собственного достоинства, совести и подавно, она перебежала на другую сторону и, едва не коснувшись носом его носа, спросила возмущенно:

– А ты ей муж или кто? У кого еще я должна выяснить…

– Вот с ней и выясняй все, что тебе нужно, а у меня нет времени. Мне на совещание пора, на производство надо еще доехать.

Пришел лифт, двое оттуда вышли, он вошел… парикмахерка за ним, как коза, прыгнула, тараторя без пауз:

– Сегодня третий день звоню, и никакого ответа. А в пятницу она пришла в мой салон до открытия…

К радости Сергея, зазвонил телефон, он достал трубку:

– Слушаю… Скоро буду… Скоро – это примерно через… минут сорок. Ну и пусть собираются, у меня еще есть время.

Лифт остановился, он вышел и быстрым шагом направился к своей секции. Лера семенила за ним на безумных каблуках, вставляя в паузах, когда Сергей слушал трубку:

– Вся потерянная пришла, какая-то не такая…

– А что, в приемной мало мест, кресел и диванов?.. – сказал громко Сергей в трубку, не обращая на нее никакого внимания.

– И одета странно, я бы сказала, не типично для нее, а слишком уж по-простому, – трещала назойливо Лера.

– Потому! – рявкнул в трубку он. – Не люблю, когда в моем кабинете находятся посторонние без меня, даже если они нужны.

На этом он вошел в свой офис. По правде говоря, Сергей намеренно не послал ее, пытался понять, какого черта ей надо, эта крашеная и перекрашенная матрешка никогда не посещала его офис. Что она хочет выяснить? И только убеждался не без оснований, как ему представлялось, ее прислала жена, чтобы помирила. Зря старается. Он давал однозначно понять послу на каблуках: ты ничто и никто, мое слово – и тебя спустят вниз без лифта. Лера будто не видела его отношения, но, безусловно, все понимала, она не совсем отбитая, гнула свою линию: