— Мама… мама… я тут, мама… мама… — она потянула руки в пустоту, будто видела призрака.

— Тефея?

— Мама, я так скучала… мама… — она меня не слышала. И, судя по тому, что я слышал от Ози, приход у них был примерно один и тот же, потому что у хвостатой тоже проскакивали слова типа мамы, папы и прочего.

На вопрос, чем действительно может ударить дворец, чтобы сломить дух, кажется, я только что получил ответ…

— Самсон…

Я вздрогнул.

В этот момент я натурально вздрогнул, почувствовав, как всё внутри сжалось. И уже меня покинуло…

— Мама?

— Да, Самсон, это мама…

По телу пробежала дрожь. Я медленно обернулся на голос.

Слух меня не обманул. Не обмануло и зрение. Не обмануло сознание.

Она действительно стояла здесь. Женщина лет сорока, какой я её запомнил, увидев в последний раз: всё та же сизая футболка, всё те же спортивные штаны и сланцы на босу ногу, а на затылке конский хвост каштановых, уже с пробивающейся сединой волос. Приятная, миловидная, с тем, чем можно похвастаться — сразу понятно, на что повёлся отец.

Она стояла посреди этого хаоса… нет, уже не хаоса. Не было ни костей, ни склепа, ни моих подруг. Мир ломался, искажался, вытравливая реальность, чтобы заменить её иллюзией. Я пытался удержаться за неё… и…

Я не помню, за что именно я должен был удержаться. Мне… мне казалось, что я находился в каком-то склепе и пытался запомнить что-то очень важное… рука пыталась нащупать что-то на поясе уже на автоматизме, будто там что-то должно быть…

— Самсон, иди сюда… — поманила меня мам. — Чего там встал, обед остынет…

Квартира. Это моя квартира. Хрущёвка, типичный маленький коридор, откуда выход и в туалет, и на кухню с залом. Там стоит она, такая… красивая…

Тело невольно делает шаг, ещё один, ей навстречу, потому что она зовёт меня. Улыбается. Такая счастливая…

Я слышу телевизор: батя опять долбится в свои программы. И, судя по весёлому голосу из комнат, сестра тоже здесь, опять болтает по телефону. Всё как обычно, всё, к чему я привык.

— Ты сегодня сам не свой, проходи давай, суп стынет… — она прошла на кухню, и я за ней. Она уже рылась в верхних шкафах. — Как у тебя дела в школе?

— В школе? — хрипло спрашиваю я.

Точно, я же был в школе сегодня. Опять школа…

— Ваша классная опять хвалила тебя, говорит, что на медаль идёшь, — мам обернулась, улыбнувшись мне. Меня берёт холод, когда я вижу эту улыбку. — Горжусь тобой. Всегда гордилась и знала, что тебя ждёт великое будущее. Ну что стоишь? Садись, ешь уже.

Я стою. Школа… школа… школа…

— Гордишься мной? — переспрашиваю я.

— Ну конечно, — обернулась она. — Ты же мой сын, конечно, горжусь, ведь я тебя люблю…

Люблю…

Эти слова вызывают у меня липкий холодный пот. Что-то передёргивает внутри и начинает трещать. Издавать такой звук, словно рвут бумагу.

— Школа… — повторяю я медленно. — Школа…

Я начинаю вспоминать, да, школа, школа, школа…

— Мам… — поднимаю я взгляд. — Ты любишь меня?

— Конечно, глупый вопрос, — усмехнулась она.

— Ясно…

И на душе стало вдруг очень спокойно. Так спокойно, что хотелось взлететь. Я шагнул к ней. Наверное, в первый раз с чувством какого-то спокойствия и умиротворения. Так, будто сегодняшний день самый лучший в жизни. Я… я дома… я действительно дома…

Ещё один шаг, и я обнимаю её. Утыкаюсь ей в грудь лицом и чувствую, как она обнимает меня в ответ. Прижимает к себе, как раньше. Я чувствую, как бьётся её сердце, как она дышит и как её ладонь гладит меня по голове.

— Ты моё солнце, ты чего? — насмешливо спрашивает она.

— Знаешь, мне жаль… — тихо пробормотал я.

— Жаль?

— Что вышло именно так.

— Что именно? О чём ты? — удивлённо смотрит она на меня, перестав гладить по макушке…

А потом вздрагивает и вскрикивает.

И продолжает кричать, отталкивая меня, когда я вгоняю нож ещё глубже под рёбра, прокручивая его. Но я держу её крепко, не даю ей уйти. По руке капает кровь, и я через рукоять чувствую каждое движение её тела.

А потом меня хватают за шиворот и отбрасывают назад. Я бьюсь о стену спиной, и в голове немного кружится, но я сразу узнаю фигуру отца.

— ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ⁈ — его рёв опять бьёт по ушам, но теперь я не боюсь.

Хватаю тарелку с горячим супом и швыряю её прямо ему в лицо. Точное попадание. Он ревёт, хватаясь за лицо, после чего бросается вперёд и врезается в меня. Слабенькая хрупкая стена из гипсокартона не выдерживает, и мы вылетаем в зал вместе с кусками стены и клубами белой пыли. Падаем и кубарем прокатываемся по полу.

Я встаю первым, глядя на то, как тот ревёт, как раненый зверь, держа руки у лица, но боясь к нему прикоснуться. Из его глаза торчит ложка. И пока он на коленях, я обхожу и выдёргиваю табурет из-под роутера. Тот повисает, как паук на паутине, покачиваясь и постукивая по стене.

— Как ты мне говорил, что я не должен дрожать, как чмо под шконкой? — обхожу я его со спины. — Что так мужчины себя не ведут? Что я должен сражаться? Не быть бабой?

Он взревел. Обернулся с безумным, теперь уже одним глазом…

И получил по ебалу табуреткой.

Столько слов, а один удар отправил его на землю. Он ещё что-то хрипит, а я замахиваюсь и опускаю табуретку ему прямо в центр лица. Один удар — чавкающий хруст костей, второй удар — кровь, и я слышу, как скрежещут по дереву его зубы. Но как говорится, бог любит троицу? Третий удар, и ребро табуретки застревает в его черепе.

Рядом с визгом пробегает сестра.

Я выдёргиваю табуретку из черепа её отца и бросаю вслед. Чёткое попадание. Она падает и хрипит. Я бы мог подойти к ней и добить, но понимаю, что это не её вина. Это всё вина родителей. А она лишь дура, которую так воспитали. Кажется, кого-то ещё не хватает…

Ладно, пусть. Но разговор не закончен.

Я возвращаюсь на кухню через дыру в стене. Она сидит, облокотившись на стол у стены и держась за бок, из которого торчит нож. В её глазах слёзы, в её взгляде страх.

— Самсон… — её губы дрожат. Прямо как у меня раньше. — Что ты… делаешь?

Я смотрю на неё, склонив голову набок, а в голове только одна мысль — я смог. За столько лет я чувствую себя действительно хорошо.

— Мне действительно жаль, что я не сделал этого раньше, — тихо произношу я, глядя в глаза. — Я так ждал этого момента…

— Самсон… но я люблю тебя…

Меня передёргивает от этого слова.

— Ты любишь только саму себя, — я беру киянку для мяса с пола. — Вы могли всё исправить. И ты… особенно ты… Ты никогда меня не любила, потому что… — меня начинает трясти, — потому что ты никогда меня не хотела…

— Самсон… — хрипит она, и я замахиваюсь.

— Увидимся в аду, мама…

И опускаю на неё. Она пытается прикрываться, отползти, но от меня не уйдёшь. Я чувствую, как каждый удар что-то ломает, особенно, когда он приходится ей по голове, и не останавливаюсь, даже когда она перестаёт двигаться. Даже когда она лежит и не шевелится.

И прихожу я в себя в склепе. Воспоминания приходят не сразу: сначала я не могу понять, где нахожусь, почему не дома, на кухне, над тем, что осталось от этой шалавы, а потом… всё медленно возвращается на круги своя.

Я оглядываюсь и вижу Тефею, которая пускает слюни, обнимая чей-то труп, вижу Ози, которая нянчит куклу, видя свою версию счастливой жизни.

А передо мной чьё-то изуродованное тело, от лица которого не осталось ничего. И, судя по берцовой кости в моей руке, это сделал я. Ну да, точно… наваждение…

Я встаю, слегка покачиваясь из стороны в сторону, и все вокруг затихают. В один миг они вдруг прекращают что-либо бурчать, словно одновременно онемели, и склеп погружается в тишину. Я чувствую холодок от чужого внимания на себе, полного ненависти.

Это последний рубеж обороны, я чувствую это. Стоит пробиться, и все вопросы получат ответы. А значит, уже не имеет смысла останавливаться на полпути.

И я достаю меч. Мать была права, я действительно подонок…