А слова… Эти проклятые слова, которые словно шипы впились в мое сознание: «Ты сводишь меня с ума»… «Я проиграл»…

От этих слов внутри разливалось горячее и тягучее чувство, что мешало дышать и думать.

— Девочка, — мягко сказала Эория, подходя ближе. Ее драконья морда в этом уменьшенном виде выглядела почти нежной. — Мы не хотели тебя обидеть. Но то, что происходило между вами… это было слишком личным. И слишком опасным для вас обоих.

— Опасным? — я резко обернулась к ней. — Вся моя жизнь одна сплошная опасность! Меня только что чуть не убили! А потом… — я осеклась, чувствуя, как щеки заливаются краской.

— Потом тебя спасли, — закончил Веридор с подоконника, и в его голосе не было привычной ехидны. — И дали то, чего ты ждала пятнадцать лет. Что не так, малышка?

— ВСЁ не так! — выкрикнула я и сама испугалась силы своего голоса.

Воздух вокруг меня завибрировал. Магия, дремавшая внутри, вдруг всколыхнулась, как океан перед штормом. Я почувствовала это — горячую, пульсирующую волну, которая поднималась откуда-то из глубины, требуя выхода и действия.

Нестерпимо хотелось что-то делать. Казалось, что если я остановлюсь, перестану ходить из угла в угол по комнате, внутри что-то взорвется. Это чувство разливалось в сознании вязким, липким, как патока, киселем и мешало логически рассуждать.

Адский коктейль из эмоций, в котором смешались обида, ярость, страсть, унижение и зудящее желание подталкивал, заставлял чувства бить через край, лишал тормозов, разгонял каждую эмоцию до немыслимых пределов.

— Рия, — сказала я тихо, прислушиваясь к себе. — Я так устала… не знаю, что со мной происходит.

Она мгновенно насторожилась, ее вертикальные зрачки сузились.

— Что ты чувствуешь?

— Жар, — честно ответила я. — И… желание. Острое, неконтролируемое. Сделать что-то. Доказать всем, что я не беспомощная кукла. Что я могу.

Эория обменялась с Ридом встревоженным взглядом.

— Это пройдет, — сказала она, но в ее голосе мне послышалась неуверенность. — Тебе нужно поспать, Тьерра. Утро вечера мудренее. Ложись, а мы покараулим.

Я хотела возразить. Хотела кричать, что не усну, что мне нужно что-то делать, что внутри меня сейчас взорвется вулкан. Но тело вдруг предательски ослабло. Адреналин схлынул, оставив после себя выматывающую пустоту. Глаза слипались.

— Ладно, — выдохнула я, падая на кровать даже не раздеваясь. — Но если вы снова решите что-то за меня…

— Мы не решим, — пообещал Веридор, и его голос звучал странно далеко. — Спи.

Я прилегла на диван и провалилась в сон, как в омут.

Сон пришел не сразу. Сначала была темнота, густая и тягучая, в которой плавали обрывки сегодняшнего дня: холодные глаза Бена, серебристый свет магии Криса, его губы на моих, его шепот… А потом темнота расступилась, и я увидела это.

Я стояла в библиотеке. В той самой запретной секции, где нашла книгу с пророчеством. Книги на полках светились тусклым, болезненным светом. А передо мной, в воздухе, горели огненные буквы.

'Путь спасения лежит через то, что не имеет дороги.

Пройти должна она лабиринт Безысходности, где стены сотканы из собственных страхов,

И найти в самой глубине Леса Отчаяния то, что считается утраченным — Источник Радости.'

Во сне пророчество звучало иначе. Оно пульсировало, дышало, и каждое слово врезалось в сознание раскаленным штырем.

Я смотрела на огненные буквы, и во мне поднималось то самое чувство, от которого я попыталась убежать в сон. Жгучее, невыносимое желание доказать.

Ведь что сказал Крис? Что я безрассудная и наивная. Что у меня нет головы на плечах. И поэтому он должен меня защищать, решать за меня, отправлять домой, как ребенка.

А отец? Он всегда видел во мне лишь маленькую девочку, которую нужно оберегать.

Даже мама, при всей ее любви, относилась ко мне как к несмышленому дракончику, который еще не научился летать.

А если я пройду Лабиринт? Если выполню пророчество? Если обрету ту самую 'истинную силу" — тогда они все увидят. Тогда никто больше не посмеет решать за меня.

Тогда Крис будет смотреть на меня не как на хрупкую драгоценность, которую нужно спасать, а как на равную. Как на женщину, которая сама выбирает свою судьбу.

Пророчество горело перед глазами, и с каждой секундой мысль о Лабиринте казалась все более правильной. Единственно возможной.

Я проснулась резко, как от толчка.

За окном серел рассвет. Эория все так же сидела в кресле, но теперь ее глаза были открыты и смотрели на меня с нечитаемым выражением.

— Рия, — мой голос звучал хрипло, но твердо. — Я знаю, что мне делать.

— Что? — насторожилась она.

— Пророчество. То, что мы нашли в книге. Лабиринт Безысходности. Я должна пройти его.

Она молчала долго, очень долго. Слишком долго для дракона, который обычно мгновенно реагировал на мои безумные идеи. А потом медленно кивнула.

— Да, — сказала она, и в ее голосе не было ни капли сомнения. — Ты права. Это единственный способ.

Я должна была удивиться ее легкому согласию. Должна была заподозрить неладное — ведь еще вчера они с Веридором называли мой план с самозванцем подростковым максимализмом.

Но магия, бурлящая внутри меня, заглушила голос разума. Я слышала лишь то, что хотела слышать: подтверждение своей правоты.

— Рия, ты со мной? — спросила я, вставая с кровати.

— Всегда, — ответила она, и в ее глазах мелькнул странный огонек, которого я не заметила.

Академия встретила меня привычным гулом голосов и топотом ног. Я шла по коридору, и каждый встречный студент казался мне размытым пятном. Мысли были заняты только одним: Лабиринт. Пророчество. Доказательство.

— Тьерра!

Я замерла. Голос был слишком знакомым, чтобы его игнорировать.

Кристиан стоял в нише у окна, прислонившись плечом к косяку. На нем была свежая рубашка, идеально выглаженная, камзол застегнут на все пуговицы. Ни следа от вчерашней битвы, кроме темных кругов под глазами.

Он выглядел собранным, холодным, неприступным. Но глаза… глаза смотрели на меня так, что у меня внутри все переворачивалось.

— Нам нужно поговорить, — сказал он тихо, делая шаг ко мне.

Внутри все закричало:

«Да! Поговорить! Объяснить! Сказать ему!»

Но проклятая проснувшаяся магия, смешанная с гордостью и вчерашней обидой, дернула за ниточки по-другому.

— О чем? — спросила я ровно, останавливаясь, но сохраняя дистанцию. — О том, как ты решил за меня, что для меня лучше? Или о том, что ты до сих пор считаешь меня безмозглой идиоткой?

Он поморщился, как от боли.

— Во-первых, я такого не говорил, — твердо ответил Крис. — А, во-вторых, я сделал это, чтобы защитить тебя. Горнел…

— Я знаю, что сделал мой отец, — перебила я, и мой голос звучал пугающе спокойно. Слишком спокойно для той бури, что бушевала внутри. — И я знаю, что сделал ты. А теперь, если не возражаешь, у меня пары.

— Тьерра, — он схватил меня за руку, и от этого прикосновения по коже побежали знакомые мурашки. — Мы не договорили!

Я посмотрела на его пальцы, сжимающие мое запястье. Сильные, теплые, со шрамами на костяшках. Те самые пальцы, что еще вчера сжимали меня в объятиях, рвали мою куртку, гладили мои скулы.

Желание прижаться к нему, забыть обо всем, растаять в его руках было почти невыносимым.

Но проклятая гордость шептала другое:

«Он не уважает тебя. Он считает тебя слабой. Докажи сначала, что ты достойна быть рядом».

Я мягко, но решительно высвободила руку.

— Все в порядке, Крис, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Правда. Я не злюсь. Просто… мне правда нужно идти. Увидимся вечером? У моего дома. Поговорим.

Облегчение, вспыхнувшее в его глазах, было таким искренним, что у меня защемило сердце.

— Хорошо, — кивнул он. — Вечером. Я приду.

Я улыбнулась — наверное, впервые за этот разговор — и пошла дальше по коридору. К парам, которых у меня не было. К выходу из академии. К Лабиринту.