Мир вокруг исчез. Остались только мы двое, в этой тесной комнате с обшарпанной мебелью, с запахом лекарственных трав и едва уловимым морским бризом, доносившимся из приоткрытого окна. Время потеряло смысл.

Когда я наконец отстранилась, дыхание сбилось, сердце колотилось так сильно, что, казалось, его удары отдавались в ушах.

Ноймарк не отпускал меня, его рука все еще лежала на моей спине, пальцы слегка поглаживали кожу сквозь ткань платья.

— Завтра я приду в норму и начну «не отпускать» тебя прямо здесь, — хрипло произнес он. — Имей это ввиду.

Если он правда думал, что я против, то он крайне глубоко заблуждался.

Следующим утром Ноймарк и правда чувствовал себя уже намного лучше. Я хотела сменить повязки, но он сообщил, что в том нет необходимости, и когда он снял пропитавшуюся кровью ткань, ранение действительно оказалось уже свежим, но все-таки рубцом.

Первым делом он спустился вниз, заказал нам завтрак, и раздобыл бумагу с писчими принадлежностями.

— Кому ты хочешь написать? — удивленно поинтересовалась я.

— Своему хорошему другу, — ответил Ной, не глядя на меня и вскрывая запаянную сургучом чернильницу. — Нам пригодятся связи его жены.

— А… о… — многозначительно протянула я. — Стесняюсь спросить, но кто она такая, что сможет нам помочь?

— Наследная принцесса этой империи, — просто отозвался дияр, даже не видя, как я выпадаю в осадок. — Бывшая, правда, но все же.

— А твой друг, я так понимаю, это тот дияр, о котором писали в газетах, верно? Про ту свадьбу читала даже Оливия.

— Ага. Его зовут Кассиан. Он временами невыносим, но хороший человек.

Я молча уставилась на него, пытаясь переварить услышанное. Наследная принцесса и еще один дияр в качестве союзников? Это меняло многое.

Во всяком случае внушало надежду, что со всем остальным и правда разберутся люди, куда более профессиональные в подобных вопросах.

Ноймарк, не обращая внимания на мое потрясение, окунул перо в чернильницу и начал писать. Движения его руки были четкими, уверенными, ни единой заминки.

Я подошла ближе и с интересом заглянула ему через плечо. Он не возражал, лишь слегка наклонил лист, чтобы мне было лучше видно. И я невольно залюбовалась: почерк у него все-таки красивый, хоть и острый, как он сам. Каждая буква словно бросала вызов, строгая и четкая.

Вчитавшись в одну из строк, я с удивлением поняла, что дияр вкратце рассказывает о том, что Оливия Фарелл не вполне является ею. Озвученное мной недоумение он прокомментировал лишь тем, что Кассиана с женой подобными вещами не удивить. Они и сами прошли через многое, но это долгая история, которую когда-нибудь он мне обязательно расскажет.

Закончив, Ной запечатал письмо сургучом и поднялся.

— Подожди здесь, — сказал он. — Я сам отнесу его.

— Хорошо, — кивнула я. — Только будь осторожен.

Он на мгновение замер, посмотрел на меня, и в этом взгляде снова вспыхнуло то самое чувство, которое я видела вчера: восхищение, обожание, страсть.

— Я быстро, — коротко бросил он и вышел за дверь, прихватив с собой и умертвие, все это время стоявшее в дальнем углу комнаты.

Оставшись одна, я стала нервно расхаживать из угла в угол и в конце концов рухнула на кровать, раскинув руки в стороны и уставившись в потолок. Как же сильно все изменилось.

Вся моя жизнь, прожитая в родном мире, стала походить на какой-то сон. Сейчас, когда история с незаконными делами Фареллов стала очевидно двигаться к финалу, я почувствовала это особенно остро.

В памяти всплыла моя старая квартирка в центре Петербурга, тесная, но уютная, с видом на канал и красивыми фонарями под окном, связанная с воспоминаниями как детства, так и взрослой жизни.

Я вспомнила, как любила по выходным сидеть в огромной нише подоконника с чашкой кофе утром, смотреть, как город просыпается, слушать гул машин, а зимой и снегоуборочной техники.

Тогда это казалось нормой, жизнь в большом городе, где каждый день похож на предыдущий: работа, метро, встречи с коллегами, редкие вылазки в кафе по выходным.

Я была успешным специалистом, все вроде было — хорошая и полезная для общества профессия, стабильный доход, признание коллег. Но что осталось от той жизни? Ничего. Квартира, и та, наверное, отошла государству за неимением наследников.

Даже друзей у меня, как у любого взрослого трудоголика, по сути, не осталось. Бывшие одноклассницы и однокурсницы жили своими жизнями, коллеги — своими. Мы поздравляли друг друга с праздниками в мессенджерах, иногда встречались раз в год, но настоящей близости не было уже давно. Все растворилось в потоке рабочих задач и хронической усталости.

Вспомнился и брак, косвенным образом доведший меня до смерти. Он не был плохим, и развелись мы без скандалов, без взаимных обвинений, только с пугающей пустотой внутри, будто не было всех тех лет, проведенных вместе.

Я перевернулась на бок, подложив руку под голову. В этом мире у меня тоже ничего не было, ни любящей семьи, ни дома, ни прошлого. Но все же, именно здесь я впервые почувствовала себя живой.

Мне вдруг остро захотелось прожить эту куда более настоящую жизнь, без суеты и постоянной гонки за успехом, который всегда остается недостижим, а яркую, местами опасную, полную неожиданностей судьбу. Рядом с мужчиной, который в буквальном смысле готов подставить себя под удар, лишь бы со мной все было в порядке. Который смотрит на меня так, как не смотрел никто и никогда.

Дверь скрипнула, и я резко села на кровати. В комнату вошел Ноймарк, будто специально подгадавший момент, когда я подумала именно о нем.

Умертвие его не сопровождало, судя по всему, он не только отправил письмо, но и тело бандита освободил.

Дияр замер на мгновение, окинув меня взглядом: от растрепавшихся волос до босых ступней, выглядывающих из‑под подола платья, а затем бросил на полку какой-то большой сверток.

Я приподнялась на локтях, собираясь сказать что‑то вроде: «Ты так быстро вернулся», но слова застряли в горле.

— Ной… — выдохнула я, но он уже оказался рядом.

Его руки легли на мои плечи, твердые, горячие и властные. Он не спросил разрешения, не стал играть в любезности. Просто надавил, заставляя снова опуститься на подушки, и навис надо мной.

— Молчи, — хрипло произнес он, и его голос звучал низко, опасно, завораживающе. — Сегодня ты будешь слушать меня.

Я хотела возразить, хотя бы для вида, но не смогла. Взгляд дяра пригвоздил меня к кровати, лишая воли и желания сопротивляться. Он наклонился ближе, обжигая дыханием шею, провел губами вдоль линии челюсти, и по моей коже побежали мурашки.

Пальцы Ноймарка скользнули вдоль выреза платья, чуть сжали край ткани, и одним резким движением он рванул ее вниз.

Звук рвущейся ткани прозвучал оглушительно, и я ахнула, но прежде чем успела что‑то сказать, его губы впились в мои, жадно, грубо, без намека на нежность. Они припал к ним, будто утопающий, который пытается поймать последний глоток воздуха.

И надо ли говорить, что мне было совершенно плевать на судьбу платья, которое вряд ли подлежало восстановлению?

Я попыталась вырваться, просто чтобы проверить границы, но он тут же перехватил мои запястья, прижал их к подушке над головой. Одна рука удерживала их, вторая скользнула вниз, вдоль бока, сжимая талию, а затем оглаживая изгиб бедра.

— Тшшш, — низко прошептал. — Я ведь сказал вчера, что не отпущу тебя, Ольга.

Его губы снова впились в мои, язык властно проник внутрь, подчиняя, исследуя, забирая дыхание и способность трезво мыслить.

Я почувствовала, как внутри все сжимается от смеси напряжения и восторга, от силы прижимающих меня к кровати рук, от невыносимой реальности происходящего.

Ноймарк отпустил одно запястье лишь для того, чтобы рывком перевернуть меня на живот. Я едва успела выдохнуть, когда он приподнял меня за талию, заставил опереться на локти.