– Будет больно? Вернее, конечно, знаю, что да, но будет очень больно? Это займет много времени?

Дух смерти повернулся, и она увидела кончик носа в глубине капюшона. Значит, у смерти все же есть лицо.

– Я не собираюсь убивать тебя, Арвис.

– Правда? – Это потрясло и, как ни странно, разочаровало ее. Ее удивила глубина разочарования. Только теперь она поняла, что, несмотря на страх, с нетерпением ждала этого. – Но…

– Мне нужна твоя помощь.

«Смерти нужна моя помощь?»

Ее вдруг охватила паника.

– Ты ведь не хочешь, чтобы я… Я не могу никого убить. Пожалуйста, не заставляй меня убивать…

– Нет, ничего такого.

– Тогда что?

– Дело в хлебе, Арвис.

То, что дух смерти знал ее имя и место обитания под крыльцом лавки мясника, поразило ее куда меньше, чем то, что он знал о хлебе. Арвис застыла, уставившись во тьму под капюшоном. Они стояли в одиноком переулке позади хижин из глинобитного кирпича. Единственным источником света была луна, сияние которой скользило по одной стороне узкого прохода, проливаясь, словно краска, на грязную глину и плохо застывший известковый раствор.

– В хлебе? – переспросила она, чувствуя смесь ужаса и надежды.

Хлеб так давно вводил ее в заблуждение. Достаточно было подумать о нем, как ее одолевали чувства и мысли настолько спутанные, что попытка разобраться в беспорядочной паутине тайн казалась безнадежной – до сих пор.

Дух смерти поднял бледный палец.

– Слышишь?

– Что? – спросила Арвис.

– Прислушайся.

Арвис откинула назад волосы и замерла, мысленно составляя перечень ночных звуков: тихий скрип, собачий лай, шепот проносившегося по переулку ветра, стук ставни, а вдалеке – кваканье весенних лягушек. Она не слышала ничего, что бы…

Плач.

Отчаянно тихий, высокий и слабый – Арвис явственно услышала плач ребенка, младенца. Звук едва не убил ее. Плач пронзил ей сердце, словно множество когтей, разрывающих плоть и обнажающих внутренности. Она резко вздохнула.

– Сюда. – Дух смерти указал вглубь переулка. – Смелее, Арвис. Пора столкнуться со страхом лицом к лицу.

Дрожа, Арвис обошла духа смерти и направилась в указанном направлении. С каждым шагом плач, по-прежнему приглушенный, становился все громче. Она изо всех сил пыталась распознать, откуда доносится этот звук, но видела лишь кирпичи и булыжник, ворох прошлогодней листвы, обломки глины, тряпки и лошадиный навоз, сваленный у стены, так что приходилось ступать осторожно.

«Это где-то в куче?»

Она прошла мимо мусора. Плач все сильнее взывал к ней.

У нее замерзли уши и нос, босая нога цепенела от холода, но Арвис было жарко от ужаса, и она вся покрылась потом. И вот она миновала его. Звук остался позади. Она повернулась. Плач раздавался откуда-то у нее из-под ног.

Опустившись на колени, Арвис сдвинула ящик, мешок гнилых овощей и ворох ломких листьев. Едва она сделала это, обнажив решетку канализации, как крики стали громче.

– Звук идет оттуда. Что мне делать? – Арвис подняла глаза, но в переулке не было никого, кроме нее. Дух смерти покинул ее.

В том, что дух смерти окончательно ушел, она не была уверена. То, что она не видит жнеца душ, не значит, что его здесь нет. Так или иначе, однако он молчал. Арвис пришла к выводу, что он наблюдает за ней, но отныне ей придется действовать в одиночку.

Плач продолжал разноситься, маня ее с той стороны решетки. Канализационный люк закрывал квадрат известняка площадью в два фута с вырезанными в нем четырьмя отверстиями в форме лепестков, создававших простой цветочный узор. На месте его удерживал лишь собственный вес. Арвис положила руки на шероховатую поверхность холодного камня.

«Там внизу младенец? Как это возможно?»

– Хочешь, чтобы я спустилась? – спросила она, но дух смерти так и не показался.

Арвис содрогнулась при мысли о том, чтобы протиснуться в тесную дыру и прыгнуть в темноту: придется упасть в неизведанный мир, полный невесть чего. Всем известно, что канализация – это дно, царство столь отвратительной мерзости, что туда спускались лишь самые отчаявшиеся.

«Разве может ребенок находиться в канализации?»

При мысли об этом она задрожала от ужаса и отвращения, однако пальцы ее все же проскользнули в отверстия в форме лепестков. Камень был тяжелым, весил не меньше пятидесяти фунтов.

«Я ни за что это не подниму».

Доносившийся из канализации визг, видимо, придерживался иного мнения, и Арвис нашла в себе силы приподнять камень и со скрежетом сдвинуть его в сторону. Просунув голову в люк, она ничего не увидела, но плач усиливался, жутковатым эхом отражаясь от стен, словно призрак в этом подземном царстве мрака, лишенном солнечного света.

«Я ищу настоящего ребенка или что-то еще?»

Разум Арвис, почти вытекший из треснутой скорлупки ее головы, приносил мало пользы. В его отсутствие главенство взяло сердце, уверенно, хотя и непонятно к чему ответившее: «Да!»

«Постой! – закричал разум, когда сердце заставило ее занести над чернильной тьмой босую ногу. – Свет! Ты же не видишь в темноте, дура!»

Сердце Арвис нехотя согласилось. Выбежав из переулка, она принялась исступленно искать светильник. Теперь, когда ею руководило сердце, ее охватила паника. Безумный страх внутри нее кричал голосом испуганного ребенка о том, что приближается злой рок.

Арвис нашла полусгоревший факел, брошенный у двери жилого дома. Может, его не выбросили, а оставили там, чтобы зажечь дверной фонарь, стало быть, если она возьмет его, это будет считаться воровством. Но подобные рассуждения были инструментом разума, и сердце не желало их слушать. Она схватила факел, зажгла его от фонаря у двери и бросилась прочь – дикая женщина, вооруженная пламенем и яростью. Ворвавшись назад в переулок в вихре летевших от факела искр, она резко остановилась возле зловещего черного провала в земле.

Разум Арвис запротестовал, но сердце не слушало никаких возражений, и она спустилась в дыру. В голове не было ни единой мысли об осторожности, плана действий – она просто прыгнула в зияющее чернотой отверстие. В груди раздавалась барабанная дробь, торопливый призыв к действию, объявлявший все прочее малодушием. Она достигла дна, с всплеском погрузившись по голени в жижу и воду. Арвис предпочитала считать это водой; может, что-то из этого водой и было, хотя пахло иначе. Стоило ей приземлиться, как ее чуть не стошнило из-за ужасающей вони, от которой перехватило дыхание.

Она стояла посреди узкого коридора. Стены были сложены из толстых каменных блоков, не промазанных известковым раствором. Одинокий, слабый факел давал слишком мало света, и невозможно было разглядеть, где кончается тесный проход. И все же без него она бы совсем растерялась.

Бесконечные крики, череда прерывистых визгов и вздохов вели Арвис за собой, но куда – она не понимала. Достигнув перекрестка четырех путей, она вновь бросилась вперед, ведомая плачущей путеводной звездой. Не обращая внимания на вонь, склизкие стены и отвратительные мягкие отходы под ногами, она шла все дальше и дальше.

Крыс, однако, она не могла не заметить. Их было не две, не несколько – прохлада весенней ночи загнала под землю едва ли не всех городских грызунов. По коридорам непрерывно шныряли пестрые тела и голые хвосты. Они двигались почти так же целеустремленно, как и Арвис, шустро перепрыгивая через тела своих менее расторопных сородичей. Их было такое множество, что порой Арвис с трудом находила свободное место, чтобы поставить ногу, и нередко наступала на этих тварей – и не всегда обутой ногой.

Еще один поворот, еще один коридор, а потом…

Она замерла.

Тишина.

Арвис стояла в воде, прислушиваясь. Плач стих.

«Я опоздала. Хлеб, хлеб уже…»

Арвис начала всхлипывать, оплакивая не столько потерянного ребенка, сколько собственный рассудок.