У каждого класса здесь было отдельное место, и к каждой вещи была приколота бумажка с фамилией того, кто ее сделал.

Несколько ребят из четвертого класса «Б» озабоченно советовались между собой.

Саша Булгаков, староста класса, в сотый раз переставлял на полках вещи и, одергивая свою сатиновую рубашку, с досадой говорил:

– Мало, эх, мало!

– Малютин уже пошел. Картину принесет, – успокаивал Сашу Коля Одинцов, вытирая тряпкой запачканные тушью пальцы.

– Эх, а табличку-то не прибили! – Лёня Белкин сбросил ботинки и проворно вскарабкался на лесенку, держа над головой молоток. Между вещами замелькали его синие носки.

– Тише ты! Наступишь на что-нибудь!

К выставке подбежала девочка. Короткие тугие косички прыгали по ее плечам. Она кого-то искала.

– Зорина, ты чего?

– Как чего? – Лида Зорина посмотрела на ребят быстрыми черными глазами. – Вы тут стоите, а внизу уже гости собрались. Где Трубачёв? – Она поднялась на цыпочки. – Васёк! Трубачёв!

От группы ребят из другого конца зала отделился мальчик и подошел к товарищам. Его мигом окружили.

– Ну как, Трубачёв?

– У них тоже здорово! Я все посмотрел!

– Лучше, чем у нас?

Трубачёв тряхнул золотистым чубом. Синие глаза его лукаво блеснули.

– Нет, не лучше, – сказал он, широко улыбаясь. – Честное слово, ребята, не лучше! Да еще если Севка Малютин картину принесет да Мазин и Русаков какие-то штучки – тогда и вовсе живем! – Трубачёв притопнул каблуками, шлепнул по спине Белкина: – Живем!

Девочки запрыгали:

– У нас лучше! У нас лучше!

– Мазин и Русаков идут! – запыхавшись, сообщил Медведев. – Я их на лестнице видел!

Впереди, крепко ступая, шагал плотный, коренастый Мазин. Рядом, стараясь попасть с ним в ногу, торопился маленький, подвижный Петя Русаков.

– Вот они! Закадычные друзья! – объявил Белкин.

– Мало вещей? – коротко спросил Мазин, засунул руку за пазуху и вытащил гладкий черный пугач.

Он был начищен до блеска, на рукоятке стояли буквы: Р.М.З.С.

Мазин снова засунул руку за пазуху. Ребята глядели на него выжидающе. Он вытащил складной лук.

Петя Русаков расстегнул куртку и снял с пояса пучок стрел с блестящими наконечниками.

– Ух ты! Здорово! Вот здорово! – одобрительно зашумели вокруг.

Трубачёв, забыв про выставку, разглядывал пугач.

– Р.М.З.С., – громко прочитал он. – Мазин, что за буквы?

– Трубачёв, покажи! Дай подержать, Трубачёв! – кричали ребята.

– Подождите!

Трубачёв нетерпеливо дергал Мазина за рукав:

– Р.М.З.С., – что это?

Русаков лукаво усмехнулся:

– Это буквы!

– Это фабрика! – догадался кто-то.

– Какая фабрика! Это они сами делали!.. Мазин, говори! Ну чего ты ломаешься!

Мазин взял из рук Трубачёва пугач, повертел его, надул толстые щеки и равнодушно сказал:

– Много будете знать – скоро состаритесь.

– Ого! Тайна! – фыркнул Лёня Белкин, поднимая белёсые брови и поглаживая свой колючий затылок. – Ребята, тайна!

Лида Зорина и несколько девочек бросились к Мазину:

– Мазин, скажи, скажи!

Мазин отстранил их рукой и сгрёб в кучу все вещи.

– Берёте или не берёте на выставку?

– Степанова, – крикнул Трубачёв, – возьми вещи!

Валя Степанова собрала все вещи в передник, потом взяла в руки пугач, близко поднесла его к близоруким глазам, внимательно рассмотрела буквы, погладила полированную рукоятку. Так же, не спеша, разглядела лук и стрелы и тихонько сказала:

– Сейчас развешу.

В зал поспешно вошел мальчик. Он держал в руках кусок фанеры, закрытый материей. Глаза его сияли, на бледном лице выступили капельки пота.

– Вот, принёс! – задыхаясь, сказал он, снял материю и поставил картину к стене.

Ребята присели на корточки. На картине Севы Малютина высились горы, густо покрытые белым снегом. У подножия гор поднимались прямые коричневые сосны. Под соснами стояла группа бойцов. Молодой командир поднимал вверх красное знамя. На виске у него было пятно крови, кровь стекала по щеке. Из глубокой воронки разлетались во все стороны грязно-серые брызги. На картине стояла надпись, сделанная рукой художника: «Разрыв гранаты».

– Война! – шепотом сказал Саша.

Кто-то нашел сходство командира с Трубачёвым.

– Ты настоящий художник, Сева! – растроганно сказал Трубачёв.

Мазин с видом знатока прищурил один глаз и ткнул пальцем в картину:

– Пририсуй танки!

Все засмеялись.

В зале вспыхнул свет.

Тёмно-зелёная ёлка засверкала бусами. Все заторопились, заспешили.

Мальчик в коротких штанишках пробежал через весь зал, забрался в уголок дивана и, потирая пухлую коленку, стал разучивать по бумажке приветствие гостям: «Дорогие наши гости! Мы, самые младшие ученики этой школы, вместе с нашими учителями и старшими товарищами приветствуем вас от лица всей школы… от лица всей школы…»

Песни, смех и беготня отвлекали внимание мальчика, он то и дело путал слова, громко повторяя:

– Дорогие наши гости! Вы, самые младшие ученики этой школы, вместе с нашими школьными учениками…

Учительница, пробегая мимо с красками в руках, прислушалась, подсела к малышу и взяла у него из рук бумажку:

– Давай вместе!

– Трубачёв! Булгаков! У вас все готово? – крикнул издали Митя.

– Всё готово! – ответил Трубачёв, устанавливая картину.

– Ну, так расходитесь. Сейчас начинать будем.

Тащите стулья!

Ребята бросились расставлять стулья. Через минуту двери широко раскрылись. Шумной, нарядной толпой вошли родители. Их сопровождал сам директор Леонид Тимофеевич. На лице его была особая, праздничная улыбка, стёкла очков блестели, отражая сразу и разноцветные огоньки ёлки, и весёлые лица родителей.

– Милости просим! Милости просим! – говорил он, широко разводя руками и кланяясь.

Васёк увидел в толпе своего отца. Павел Васильевич принарядился: голубая сатиновая рубашка его была тщательно разглажена, и только галстук, по своему обыкновению, чуть-чуть съехал в сторону.

Голубые глаза и рыжеватые усы придавали его лицу весёлое, озорное выражение. Увидев сына, он обрадовался и ни с того ни с сего удивился:

– Ба! Рыжик! Ну, давай, давай, хлопочи, усаживай!

– Сюда, сюда, папа!

Васёк потащил отца ближе к маленькой сцене, на заранее приготовленное местечко. По пути отец попробовал пригладить на лбу сына золотисто-рыжий завиток, но он, как вопросительный знак, торчал вверх. Павел Васильевич махнул рукой, вынул из кармана сложенный вчетверо носовой платок и сунул его мальчику:

– На, запасной.

Васёк громко на всякий случай высморкался и быстро сказал:

– Героев видал, пап? Это ученики нашей школы. Сейчас! Вот идут! Смотри, смотри!

Он сорвался с места и исчез в толпе. В проходе между стульями пробирались трое военных. Их встречали радостными криками. Они смущённо улыбались, с трудом продвигаясь к сцене. Там недавних участников боёв с белофиннами приветствовали учителя и директор. Старенькая учительница торопливо протирала платком очки.

– Алёша… Бориска… Толя… – припоминала она своих бывших воспитанников.

– Переросли! На целую голову переросли своего директора! – шумно радовался Леонид Тимофеевич.

К сцене подошел старик – школьный сторож. Чёрные с проседью волосы его были расчёсаны на прямой пробор. Он опирался на суковатую палку.

– Иван Васильевич! Грозный!

Три пары рук подхватили старика и поставили на сцену.

– Есть Грозный! Есть! Никуда не делся! – Старик вытер усы. – Ну-ну, выросли… вылетели птенцы… орлами воротились, – бормотал он, присаживаясь к столу, покрытому красным сукном, и улыбаясь учителям.

В зале снова зашумели, захлопали в ладоши. На конец всё стихло.

Мальчик в коротких штанишках, путаясь, сказал приветствие и, закончив его торопливой скороговоркой, спрятался за спину своей учительницы.

Потом долго и прочувствованно говорил директор. Перед глазами у всех вставал суровый финский край. Высокие сосны, скованные морозом озёра… Вот мчатся лыжники… наши лыжники… Тишина… Слышно только, как скрипит снег. И вдруг слева, с опушки леса, ударил пулемёт. Пули вспарывают легкое снежное покрывало. Огонь косит наших бойцов, прижимает их к земле. По снегу, глубоко зарываясь в сугробы, ползёт снайпер. Все его внимание сосредоточено на опушке леса, где засели финские пулемётчики.