— Мы не будем его брать. Мы будем искать железную доказуху его связи с американцами. Понял?

Я вздохнул. Логика Серова была железной. Это была высшая лига контрразведки, где людей используют как фигуры в долгой партии.

— Понял. Что делаем?

— Лезем в нору, — Серов закрутил термос. — Надо убедиться, что «инструменты» там. И подготовить почву.

Операция «Собес» прошла как по нотам.

К воротам дачи Толмачева подошел наш человек. Мы наблюдали в бинокль. Почтальон постучал в калитку. На крыльцо выплыла Анна Игнатьевна — «Цербер» в пуховом платке.

Короткий разговор. Почтальон размахивал какой-то бумажкой. Старуха всплеснула руками. Через минуту она уже запирала дом на висячий замок, суетливо поправляла платок и, забыв про радикулит, почти бегом припустила в сторону правления поселка.

Легенда о «внеочередной выдаче талонов на уголь только сегодня до обеда» сработала безотказно. Советский пенсионер мог простить всё, кроме упущенной халявы.

— Пошли, — скомандовал Серов. — У нас сорок минут. Максимум час.

Мы подошли к дому со стороны леса, перемахнув через забор там, где сугроб намело почти до верха штакетин.

Дом встретил нас тишиной. Темные бревна, запах дыма. Окна первого этажа были высоко, но для меня это не было проблемой.

— Дверь не трогаем, замок старый, будет видно царапины, — шепнул я. — Через форточку.

Я подтянулся на наличнике, уперся ногой в бревна. Форточка была закрыта на шпингалет, но рама рассохлась. Я просунул тонкое лезвие в щель, поддел рычажок. Щелчок.

Путь открыт. Я просочился внутрь, стараясь не задеть горшки с геранью на подоконнике. Спрыгнул на пол. Тихо.

Через минуту я уже открыл Серову боковую дверь веранды изнутри.

— Сними обувь и надень перчатки, — напомнил майор.

В доме пахло сушеными травами, старой бумагой и мышами. И еще — чем-то неуловимо чужим. Страхом.

Мы начали осмотр. Работали молча, понимая друг друга без слов. Серов занялся книжным шкафом, я пошел проверять подпол на кухне. Я поднял тяжелую крышку люка, стараясь не скрипеть. Посветил фонариком. Картошка, морковь в песке. Ряды банок с вареньем и соленьями.

И вот они. В самом углу, за бочкой с квашеной капустой. Три трехлитровые банки. Они были накрыты старой мешковиной. Я снял тряпку.

В свете фонаря мутный рассол казался золотистым. Внутри, среди огурцов и зонтиков укропа, плавали плотные, запаянные в полиэтилен пакеты.

— Юрий Петрович, — позвал я шепотом.

Серов спустился в подпол. Присвистнул.

— Оригинально. «Капуста» в огурцах.

— Тут тысяч пятьдесят, не меньше.

— Не трогай, — Серов остановил мою руку. — Нам нужно другое.

Мы вернулись в комнату. Серов уже выложил на стол находку из книжного шкафа. Потрепанный том. Без обложки.

Я открыл наугад.

«…Посвящаю всем, кому не хватило жизни, чтобы об этом рассказать. И да простят они мне, что я не всё увидел, не всё вспомнил, не обо всём догадался…»

— Солженицын, — констатировал я. — «Архипелаг ГУЛАГ». Статья 70 УК РСФСР. Антисоветская агитация и пропаганда. Срок до семи лет.

— Это идеология, — кивнул Серов. — Это объясняет, как он договаривается со своей совестью. Он не родину продает, он «с режимом борется». А деньги — это так, компенсация за моральный ущерб.

— Где техника? — я огляделся.

В комнате стоял массивный дубовый стол. На нем — лампа под зеленым абажуром, стопка чистой бумаги, карандаши в стакане. Идеальный порядок педанта.

Я опустился на колени и заглянул под столешницу.

Ничего. Чистое дерево.

— Стул, — подсказал Серов.

Я перевернул тяжелый венский стул, на котором обычно сидел хозяин.

Бинго.

К внутренней стороне сиденья, в углублении, была приклеена маленькая коробочка. Цвет пластика идеально подобран под дерево. Я аккуратно поддел крышку ножом.

Внутри лежал он. Minox C. Легендарная шпионская «зажигалка». Длиной с пачку сигарет, но узкий, как перочинный нож. Рядом — две сменные кассеты с пленкой и сложенный в несколько раз листок папиросной бумаги.

— Таблицы частот и шифры, — я развернул листок пинцетом. — Вот оно, Юрий Петрович. Прямая улика. Расстрельная.

Я потянулся к камере. Руки чесались забрать эту дрянь, сломать, уничтожить.

— Стоять! — Серов схватил меня за запястье. Хватка у него была железная. — Положи на место.

— Но это же доказательство!

— Это железяка. Если мы заберем её сейчас, Толмачев поймет, что раскрыт. Он побежит в КГБ с повинной или повесится. А нам нужно, чтобы он работал. Нам нужно знать, кому он это понесет.

Я скрепя сердце вернул крышку тайника на место. Поставил стул. Выверил его положение по царапинам на полу.

И тут в дверь постучали.

БУМ-БУМ-БУМ.

Мы замерли. В тишине дома этот звук прозвучал как пушечный выстрел.

— Игнатьевна! — раздался зычный женский голос. — Ты дома, нет? Открывай, паразитка, я знаю, что ты там!

Мы с Серовым переглянулись.

— Соседка, — одними губами произнес Серов.

— Спички у тебя есть? — орала гостья за дверью. — А то у меня примус сдох, а спички отсырели! Игнатьевна!

Дверная ручка дернулась. Раз, другой. Амбарный замок снаружи звякнул.

— Да тьфу ты, нечистая, — пробурчала соседка. — Умотала куда-то… А труба-то дымит!

Скрип снега под валенками. Шаги вдоль стены. Она шла к окнам.

Я мгновенно оценил ситуацию. Мы стояли посреди комнаты. Нас видно как на ладони. Серов метнулся за печку. Я скользнул в тень за шкаф, молясь, чтобы половицы не скрипнули.

В окне появилось лицо.

Красное, распаренное, нос картошкой, глаза любопытные, бегающие. Типичная деревенская сплетница, которая знает всё обо всех. Она прижалась носом к стеклу, закрывая лицо ладонями от света. Её взгляд скользнул по столу. По стулу, который я только что поставил. По половикам.

Я затаил дыхание.

Она смотрела долго. Секунд десять. Мне казалось, что я слышу, как бьется сердце Серова за печкой.

Потом бабка отлепилась от стекла.

— Ну, Игнатьевна… Ну, жук… Сама небось спирт глушит, а подруге не открывает. Ладно-ладно…

Шаги удалились. Хлопнула калитка.

Мы выждали еще минуту. Тишина.

— Уходим, — выдохнул Серов. На его лбу блестели капельки пота. — Быстро. Пока эта мадам не вернулась с ломом.

Мы выбрались через то же окно. Я накинул нитяную петлю на рычажок шпингалета, потянул на себя до щелчка, затем выдернул нитку. Форточка закрыта изнутри. Замели следы еловой веткой.

Когда мы сели в машину, меня била мелкая дрожь. Не от холода. От адреналина.

— Ну что, Витя? — Серов закурил, и руки у него чуть подрагивали. — Теперь мы знаем всё. У нас есть камера, шифры и деньги. Толмачев у нас в кармане.

— И мы знаем, что он жадный, — добавил я. — И трусливый.

— Отличный материал для работы, — кивнул Серов, запуская двигатель.

Машина тронулась, увозя нас от проклятого дома, набитого чужими тайнами и банками с долларами. Охота вступила в финальную фазу.

В отдел мы вернулись молча. Никакого триумфа. Никаких победных улыбок. Мы с Серовым не переглядывались, не хлопали друг друга по плечу. То, что мы увидели в деревянном доме на окраине леса, не было поводом для радости. Это было поводом для работы.

Кабинет Заварзина встретил нас тишиной. Полковник сидел за столом, перед ним все так же лежал пакет с валютой. Он ждал нашего провала. Ждал, что мы вернемся с пустыми руками, и он сможет, наконец, отправить свою победную шифровку в Москву.

Серов прошел к столу, снял шапку, бросил ее на подоконник.

— Васюкова оформить по полной. Валютные операции. Пусть сидит, а настоящий крот думает, что мы идиоты и успокоились.

Заварзин дернулся, как от удара током.

— Юрий Петрович! Вы в своем уме? Он признался! У нас вещдоки!

— Он признался в том, что он идиот, — холодно отрезал я, садясь на стул без приглашения. — А вещдоки ваши — это статья 88, валютные операции. Максимум — спекуляция. Но не измена Родине.