— Инициативник? — Серов поднял бровь.

— Да. Я знал, что стою дорого. Я подходил к машинам с дипномерами. Кидал записки в форточки. Рисковал шкурой!

— Что в записках?

— Коротко. «Есть доступ к закрытым темам. Хочу сотрудничать». Оставлял телефоны. Ждал.

Толмачев сжал кулаки.

— Они трусы. Думали, я «подстава» КГБ. Я пять раз пытался передать материалы! Пять раз! Я буквально навязывался им.

— Когда поверили?

— Когда я слил им начало испытаний «Атома». Тогда они поняли, кто к ним пришел.

Он говорил быстро, четко, словно диктовал завещание.

— Я передал им более тысячи листов секретной документации. Чертежи, схемы узлов, результаты продувок.

— Гонорар? — спросил я.

— Деньги, — Толмачев облизнул губы. — Много. На зарубежных счетах около двух миллионов долларов. Здесь, наличными — около ста тысяч рублей.

— Где деньги?

— На даче. В тайниках. И… в банках. С огурцами.

Я хмыкнул.

— Сюрреализм. Миллионер с огурцами.

Толмачев не среагировал на иронию. Он продолжал перечислять.

— Кроме денег… Я требовал вещи. Импортные.

— Какие?

— Кассеты. Рок-музыка для сына. «Led Zeppelin», «Pink Floyd». Джинсы. Книги.

Он замолчал на секунду, потом добавил с вызовом:

— И канцелярку. Карандаши, — в голосе Толмачева прорезалось раздражение профессионала. — Советские карандаши — дерьмо. Грифель крошится, чертить невозможно. Я требовал немецкие «Rotring», мягкость 2B, ластики «Milan». Они привозили.

Я смотрел на него и не верил своим ушам. Этот человек нанес стране ущерб на миллиарды. И он сидел здесь и жаловался на качество грифелей. Это было страшнее, чем идеология. Это была абсолютная, дистиллированная пустота души. Предатель, который продал Родину за ластик.

— Техника? — спросил Серов.

— Три камеры. «Pentax». «Minox». Брелок-камера «T-100». Шифроблокноты. Радиопередатчик для экстренного сигнала. Все на даче, в поленнице.

Толмачев выдохнул.

— Что с семьей?

— Семья не знала?

— Нет. Дима думал, что я просто умею «доставать» дефицит. Жена… жена догадывалась, что деньги левые, но думала — шабашки.

— Наивная, — бросил Серов. — Или удобная позиция.

Серов встал. Захлопнул папку.

— Уведите.

— Постойте! — Толмачев дернулся. — А сделка? Я могу быть полезен!

Серов посмотрел на него сверху вниз. Холодно. Потом взял чистый лист бумаги и пододвинул к предателю.

— Ты можешь облегчить себе участь, Анатолий. Пиши время и место очередной явки. Пароли, кодовые фразы. Все! И не вздумай играть со мной, Толя!

Толмачев покорно кивнул и схватился за лист бумаги как за спасительную соломинку.

— Я все напишу, все…

И принялся своим старательным почерком писать, педантично излагая инструкции американских кураторов.

Мы с Серовым вышли. Юрий Петрович удовлетворенно кивнул:

— Как напишет, поедем на обыски. Сначала на адрес прописки, — скомандовал Серов. — Для проформы.

Городская квартира Толмачева встретила нас тишиной и запахом дорогого парфюма. Обыск был коротким, злым. Оперативники перевернули всё вверх дном за два часа. Хрусталь в чешском серванте жалобно звенел, когда из шкафов на пол летели стопки белья и одежды.

— Пусто, — сплюнул старший группы, пнув ногой ворох рубашек. — Ни тайников, ни техники. Чистоплюй хренов. В дом грязь не носил.

— Значит, всё на «базе», — кивнул Серов. — На дачу.

Садовое товарищество «Энергетик». Бежевый «Рафик» опергруппы вгрызался в сугробы, натужно воя мотором. Дачный поселок зимой вымер. Черные коробки домов, заваленные снегом по крыши, смотрели на нас пустыми глазницами окон. Мы остановились у покосившегося забора.

— Приехали, — скомандовал Серов. — Выводите.

Бойцы группы «А» вытащили Толмачева. Он был в тулупе, накинутом на плечи, но все равно дрожал — не столько от холода, сколько от животного ужаса возвращения домой. Туда, где он еще вчера чувствовал себя королем, а теперь приехал как зек. Наручники на его запястьях звякнули в морозной тишине.

В окнах дома горел свет. Анна Игнатьевна не спала. Мы вошли жестко. Без звонков и стука. Боец просто высадил входную дверь ударом ботинка, чтобы отсечь любую возможность уничтожить улики.

Тёща выскочила в прихожую в одной ночной рубашке и накинутой на плечи пуховой шали. Увидев врывающихся в дом людей, она вросла в пол. В её глазах плескался смертельный испуг. Она решила — грабители.

— Где Толя⁈ — взвизгнула она, прижимая руки к груди. — Не убивайте! Берите всё, только не трогайте!

— Комитет Государственной Безопасности! — рявкнул опер, оттесняя её к стене. — Гражданка, стоять! Руки на виду!

Услышав «КГБ», она обмякла. Ноги подкосились. Если бы боец не подхватил её под локоть, она бы сползла по стенке прямо на ковровую дорожку.

— Убрать, — Серов прошел мимо неё в гостиную, по-хозяйски, не разуваясь, оставляя на паркете грязные следы. — В машину и в отдел. Пусть следователь с ней разбирается. Чтобы под ногами не путалась.

Её увели под руки. Она даже не сопротивлялась, находясь в глубоком шоке, только беззвучно открывала рот, глядя на разгромленную прихожую. Через минуту за окном взревел мотор уезжающей «Волги».

Дом был холодным, выстуженным. Луч фонаря плясал по стенам, выхватывая из темноты старую мебель, ковры на стенах, пыльный сервант.

— Показывай, — бросил я.

Толмачев, спотыкаясь, повел нас на веранду. Там, у стены, была сложена поленница.

— Третий ряд снизу… пятое полено слева, — просипел он.

Оперативник в перчатках вытянул березовое полено. Оно оказалось неожиданно легким. Торец был аккуратно замазан глиной, чтобы не отличался от спила. Опер ковырнул ножом. Крышка отвалилась. Внутри, в высверленной полости, лежали сокровища шпиона. Миниатюрная камера «Minox» — блестящая, хищная игрушка. Шифроблокноты. Листы копирки, пропитанные спецсоставом. И коробка. Я открыл её. В свете фонаря блеснули грани карандашей «Rotring». Набор, о котором мечтал любой чертежник Союза. Рядом лежали ластики, пачка лезвий для бритвы «Schick» и кассета «Sony».

— Цена Родины, — буркнул Серов, глядя на этот натюрморт. — Карандаши и лезвия. Дешево ты нас продал, Толя.

— Это не всё, — Толмачев кивнул на люк в полу. — Погреб.

Мы спустились вниз. Здесь пахло сыростью, землей и соленьями. Вдоль стен стояли полки с банками. Огурцы, помидоры, варенье. Запасы советского инженера на зиму.

— Которые? — спросил я.

— Вон те. С огурцами. Три банки в углу.

Я взял одну. Тяжелая. В мутном рассоле плавали укропные зонтики, чеснок и… плотные, запаянные в полиэтилен пакеты. Сквозь муть стекла просвечивали бежевые, фиолетовые и зеленые бумажки. Двадцать пять рублей. Пятьдесят. Сто.

— Вскрыть, — приказал Серов. Боец поддел крышку ножом.

Чмок. Крышка отлетела. Запахло маринадом. Я сунул руку в банку, пальцы сразу ожгло холодом рассола, и вытащил мокрый, склизкий пакет. Вспорол полиэтилен. Пачка денег. Банковская упаковка. Пачка «полтинников». В этой банке их было три. В соседних, наверное, столько же. Стоимость пяти «Волг» или кооперативной квартиры. И всё это плавало в рассоле, как закуска.

— Ирония судьбы, — усмехнулся я, вытирая руки о штанину.

— Ты миллионер, Толя. Подпольный Корейко. Но даже Корейко хранил деньги в чемодане, а не в закуске.

Толмачев молчал, глядя в пол. Ему было стыдно. Не за предательство, а за вот эту убогость. За то, что его величие свелось к мокрой пачке денег, пахнущей укропом.

— Вторая часть? — спросил Серов.

— В яме… под картошкой. Там бидон. Раскопали картошку.

Вытащили алюминиевый молочный бидон. Внутри — еще пачки. Мы выкладывали их на грязный пол погреба. Гора денег росла. Рубли, чеки «Внешпосылторга».

Серов пнул кучу денег носком ботинка.

— Опись составить. Всё изъять. Банки… — он брезгливо поморщился, — банки забрать как вещдоки. Пусть в суде посмотрят, как выглядит предательство.

Он повернулся к Толмачеву.