Я шагал к остановке, ловя себя на том, что сканирую поток машин. Я искал глазами черную «Волгу». Не конкретную — вообще. Как знак. Как маркер опасности. Как напоминание, что вчерашнее не кончилось, а просто встало на паузу. Вдалеке коротко взвыла сирена милицейской машины. Тело выпускника вздрогнуло — чисто по-человечески, рефлекторно. Череп внутри даже не сбился с шага. Он уже поставил «галочку»: патруль, удаление триста метров, вектор движения — в сторону центра, угрозы нет.

Автобус подошел тяжелый, пузатый ЛиАЗ, с характерным звоном пустых бутылок в двигателе. Внутри — духота, запах мокрой шерсти и дешевого табака, запотевшие окна, резиновый поручень, хранящий тепло десятков ладоней.

Я вошёл в салон и по привычке начал искать глазами валидатор или кондуктора. Но их не было. У стены висела красная касса-копилка. «Совесть — лучший контролер». Нащупал в кармане пятак, бросил его в прорезь. Звякнуло. Открутил билет. Бумага была рыхлой, серой тёплой.

Сел у окна. Москва за стеклом текла медленно, как в черно-белом кино: вывески «Гастроном», «Аптека», синие киоски «Союзпечати», редкие «Жигули», дворы, где под дождем мокли пустые качели. Люди молчали. Здесь не принято было выставлять себя на витрину. И это тоже было частью режима — неформального, городского, въевшегося в подкорку.

В метро воздух стал другим: подземный, каменный, с металлическим привкусом креозота и электричества. Эскалатор вез вниз долго, словно мы опускались не на станцию, а в глубинные горизонты самой Империи. Поезд пришел с гулом. Двери открылись. Толпа вошла ровно, без суеты, единым организмом. Я ехал и смотрел на лица. Обычные. Спокойные. В этом времени еще не принято было вслух обсуждать то, что на верхах что-то трещит, что где-то в Афганистане стреляют. И от этого спокойствия в вагоне становилось тревожнее, чем от крика.

Когда я поднялся на поверхность у Лубянки, город изменился без предупреждения. Площадь Дзержинского. Пространство, где даже дождь звучит по-другому — тише и дисциплинированнее. Здание Комитета стояло как факт. Не как угроза, а как гранитная неизбежность. Строгая симметрия, тяжелые двери, окна, которые никогда не спят. Люди здесь шли чуть быстрее, говорили тише, взгляд держали прямее. Тут никто не делал лишних движений. Лишнее движение здесь могло стоить карьеры. Или свободы.

Я подтянул воротник, проверил документы во внутреннем кармане — привычка проверять наличие «ствола» трансформировалась в проверку «корочки» — и пошел к входу. Внутри все было устроено так, чтобы человек помнил: ты — часть важной системы. Коридоры широкие, двери одинаковые, ковровые дорожки глушат шаги. Воздух пах бумагой, дорогим табаком и гуталином — запахом начищенных сапог и свежих решений. Где-то далеко, за поворотом, стучала печатная машинка — сухо и ровно, как «Шмайссер», только по бумаге.

Меня посадили в приемной, у двери с матовым стеклом и простой табличкой «Начальник отдела кадров». На столе у секретаря — женщины с прической «хала» и взглядом цербера — горела зеленая лампа. Рядом стоял тяжелый дисковый телефон, центр номеронабирателя блестел гербом. Я сидел смирно: спина прямая, руки на коленях. Роль «тихого отличника» этому телу была родной, и сейчас она была моим главным камуфляжем.

Дверь кабинета была закрыта неплотно. Или стены здесь были тоньше, чем казалось. Обычный выпускник Витя Ланцев слышал бы просто бубнеж. Но Череп умел вычленять информацию из шума. Слух обострился, отсекая стук машинки и шаги в коридоре. За дверью говорили двое. Голоса спокойные — голоса людей, которые распределяют не зарплату, а жизни.

— Добро. Но дыра в штате висит. Мне туда человек нужен.

— Есть кандидат. Из свежих. Ланцев. Красный диплом, характеристика — хоть в рамку ставь.

— Шибко умный?

— Скорее, исполнительный.

— Вот его и давай. Там сейчас после аврала бумаг горы. Нужно кому-то это разгребать. Главное — он парень системный, тихий. Лишних вопросов не задает, инициативу не проявляет. То, что надо…

Я чуть не усмехнулся. «Лишних вопросов не задает». Идеальная легенда. Они сами придумали мне прикрытие, лучше которого я бы не сочинил. Думали, что берут безобидного ягненка, чтобы он перекладывал бумажки после серьезных дядей. Они не знали, что под овечьей шкурой — матерый волк.

Голоса затихли. Резкая трель телефона распорола тишину приемной. Секретарь сняла трубку мгновенно, не дожидаясь второго гудка.

— Приемная… Есть, товарищ полковник.

Она положила трубку — аккуратно, без стука — и кивнула на массивную дверь, обитую дерматином:

— Ланцев. Проходите. Ждут.

Я встал. Одернул пиджак. Мешковатая ткань легла складками, превращая меня в сутулого интеллигента. Лицо — чистое, открытое, с печатью комсомольской ответственности. Отличник, идущий на госэкзамен. Но внутри сработал тумблер. Череп проснулся. Зрачки сузились, сканируя пространство. Вход — один. Секретарь — не угроза, но «глаза и уши». Дверь. Что за ней? Я глубоко вдохнул, загоняя волка вглубь подсознания, и нацепил маску кролика. Постучал. Выждал уставную паузу. Вошел.

Кабинет встретил не роскошью — стерильным порядком. Паркет натерт до блеска, ковровая дорожка глушит шаги. На стене — портрет Дзержинского вполоборота, смотрящего не на вошедшего, а куда-то в вечность. Пахло дорогим табаком «Герцеговина Флор». Людей было двое. За Т-образным столом сидел хозяин кабинета. Лицо тяжелое, будто высеченное из гранита. Сбоку, за приставным столиком, — второй. Помоложе, с выправкой, которую не спрячешь ни в какой костюм.

— Ланцев, — произнес кадровик.

Не спросил, а пригвоздил фамилию к столу.

— Я, товарищ полковник!

Голос я держал ровно, чуть выше среднего регистра, с ноткой щенячьего энтузиазма. Тело вытянулось в струнку. Полковник за главным столом даже не шелохнулся. Он смотрел на меня. Тяжело. Рентгеном. Это был взгляд профессионала, который привык видеть людей насквозь, до самого дна души. Я выдержал этот взгляд. Не отвел глаз, но и не дерзил. Смотрел преданно и чуть испуганно.

«Смотри, — думал я. — Смотри внимательно. Ты видишь то, что хочешь видеть. Вчерашнего студента. Ботаника. Чистый лист».

— Садись, — наконец бросил он.

Я опустился на край стула. Спина прямая, руки на коленях. Поза человека, готового вскочить и выполнить приказ. Внутри же я холодно препарировал обстановку. Сейф в углу — опечатан. На столе — ничего лишнего, ни одной бумажки. Пепельница чистая. Значит, полковник педант. Любит контроль. Не терпит импровизаций. Это мне на руку. Кадровик открыл папку. Мое личное дело.

— Характеристика отличная, — проговорил он сухо, листая страницы. — Идеологически выдержан. В порочащих связях не замечен. Склонен к аналитической работе.

Он поднял глаза на начальника. Тот едва заметно кивнул.

— Ланцев, — кадровик захлопнул папку. — Партия и Комитет оказывают вам высокое доверие. Вас направляют на усиление на особый участок.

— Служу Советскому Союзу!

— Сядь. Послушай. Линия — курирование научных организаций. Работа важная, кропотливая. Понятно?

Я кивнул.

«Понятно, — усмехнулся про себя Череп. — Вам нужен архивариус. Человек-функция, который будет рыться в бумагах и не лезть в оперативную работу».

— Так точно. Понятно.

— Вашим наставником назначается майор Серов Юрий Петрович. Он введет в курс дела. Вопросы? — спросил кадровик.

— Никак нет.

Начальник за большим столом наконец подал голос. Он звучал глухо, как рокот камней в ущелье.

— Пойдем за мной, Ланцев.

Разговор закончился так же внезапно, как выстрел с глушителем. Никаких «добро пожаловать в семью». Никаких рукопожатий. В Комитете доброжелательность заменяли допуском к секретности. Я встал, четко развернулся через левое плечо (уставный поворот, вбитый в тело Вити в Вышке) и вышел в сопровождении начальника. Дверь за спиной закрылась бесшумно, отсекая меня от мира больших кабинетов. Я выдохнул. Первый раунд остался за мной. Меня приняли за того, кем я хотел казаться.