Господин замолчал. Я ещё мгновение смотрел на него с вежливым вниманием, надеясь, что он заговорит по-русски. Улыбка начала даваться с трудом. Отвечать было нечего, молчать дальше тоже.

Самое досадное я вполне мог бы понравиться ему, если бы мы заговорили по-русски. По крайней мере, в первые минуты он явно не ждал от меня ничего неприятного. Я видел это по улыбке и потому особенно остро чувствовал, как слишком долго тянется пауза. В моё время достаточно было просто признаться, что не знаю языка. Теперь такое признание требовало объяснить, куда делось знание, которое у меня уже было.

Фёдор шагнул вперёд и заговорил на французском. Незнакомец слушал, потом взглянул на меня уже с сочувствием. Брат улыбнулся, добавил ещё несколько фраз, тогда оба рассмеялись. Я ограничился поклоном. Нас пропустили, только теперь удалось свободнее вдохнуть.

Отойдя достаточно далеко, я наклонился к Фёдору.

— Что ты ему сказал?

— Что после горячки ты плохо переносишь французскую речь и лекарь запретил тебе напрягаться.

— Отлично, — выдохнул я.

— Не особенно. Я только что сообщил человеку, который видел тебя год назад и знает, что ты прекрасно говорил по-французски, что болезнь выбила тебе из головы половину Европы.

Фёдор подхватил меня под локоть. Хотелось задержать его и хотя бы узнать имя этого господина, прежде чем встретится следующий.

— Не сейчас. У тебя лицо человека, который собирается признаться ещё и в убийстве прежнего себя. Просто кивай меньше.

Я пошёл рядом.

«Значит, кивать меньше. Хорошо бы ещё знать, когда именно кивка от меня ждут».

Дверь в дальнюю комнату открыли без стука. Софья Разумовская сидела за небольшим столом возле окна. Утром я видел её издали, теперь же сначала заметил, насколько она молода. Меньше тридцати, пожалуй. Пока Фёдор называл её имя и рассуждал об уважении в особых кругах, я успел представить женщину заметно старше.

Синее платье, аккуратно убранные волосы, тонкое кольцо с красным камнем. Я попытался понять, чем она заинтересовалась в наших пистолетах.

«Заказом? Тогда почему пригласила обоих?»

На столе лежали письма, счётные книги и бумаги. Похоже, сюда приходили не только играть.

Обстановка напоминала отдельную гостиную, дорогие рамы на стенах, светлое кресло у окна. После коридора и французской речи мне даже понравилась возможность разглядеть что-нибудь без необходимости отвечать.

На картине за Софьей женщина стояла на шаре, а внизу к ней тянули руки люди. Одним доставалось богатство, другие оставались с пустыми руками. Я снова вспомнил господина за карточным столом. Интересно, как часто он проходил мимо этого полотна и считал, что ему достанется совсем другая участь.

Софья поднялась.

— Фёдор Андреевич. Роман Андреевич.

Мы поздоровались и сели. Я устроился так, чтобы не приходилось всё время поправлять непривычную одежду, потом заметил ещё одну картину на боковой стене. Женщина держала за волосы кентавра. Лук у него был, сил тоже явно хватало, однако вырываться он не пытался или не мог.

Кажется, Боттичелли. За точность я бы не поручился и уж тем более не стал бы заводить разговор о живописи. Здесь вполне могли спросить, где я видел оригинал.

Софья придвинула папку, перевязанную тёмной лентой.

— Я не люблю долгих вступлений, господа. Поэтому начну с причины, по которой вас пригласила.

Она развязала ленту и положила передо мной бумагу. Почерк показался знакомым, но я узнал документ только по сумме в девять тысяч рублей.

У бумаги оказались примяты края. Я придержал один пальцем и почувствовал, что сильнее давлю на лист, чем нужно. В мастерской этот долг напоминал о себе станком под печатью…

Вот уж чего не ожидал увидеть здесь. Я перевернул её и пробежал новые записи. Подписи, даты. Захотелось прочесть медленнее, хотя главное уже стало ясно. Рядом легла вторая расписка. Восемь тысяч. Я посмотрел на Фёдора: улыбка у него исчезла. Значит, моему брату об этом приглашении ничего не сообщили заранее. Я снова склонился над листами, проверяя передаточные записи. Лучше было заняться ими, чем сразу спрашивать, каким образом наши долги оказались на этом столе.

— С сегодняшнего утра они мои.

Фёдор подался вперёд.

— Вы купили наши долги?

— Все.

Глава 5

Вы сегодня забыли

Я перевернул расписку и ещё раз сверил подписи. Девять тысяч, потом ещё пять, все четырнадцать теперь принадлежали Софье, вместе с правом забрать станок, если мы не расплатимся. Ну, что же, с инструментом придётся пока обождать. Утром уже прикидывал распределение так сказать средств, а теперь следовало выяснить, чего хочет новый кредитор и во сколько обойдётся избавление от него.

Софья терпеливо ждала. Повернуть бы сейчас время назад, сам подошёл бы к её карете знакомиться. Хотя вряд ли это помешало бы ей купить наши долги. Приятная беседа, рукопожатие, а потом всё те же расписки на столе.

— И что хотите вы сама?

— Сначала, чтобы вы оба правильно поняли положение, в котором сами оказались.

Она достала копию соглашения и ещё один лист. Я взял его, прочёл начало, потом вернулся и прочёл внимательнее. Прошение о взыскании. Ниже перечислялось имущество, и расточной станок там, разумеется, тоже нашёлся. Я невольно задержал на нём палец.

— Кузьмин дал вам восемь дней, не знаю почему, были ли это добрые чувства к вашему покойному батюшке или еще чего, — сказала Софья. — Я этого обещания вам не давала. У вас нет четырнадцати тысяч. Если я потребую исполнения сейчас, первым под опись пойдёт то, без чего вы как раз не сможете выполнить новые заказы, а именно станок, готовый товар, запасы и всё, на что распространяются его бумаги.

Фёдор протянул руку, я передал ему прошение. Местных правил уступки долга я не знал даже близко, а Софья говорила слишком уверенно, чтобы просто ткнуть пальцем в дату и считать вопрос закрытым. Следовало потом найти разбирающегося в вопросе человека и показать бумаги ему, но сейчас лучше просто дослушать.

Брат читал медленно, чуть шевеля губами. Я устроился удобнее, насколько позволял затянутый платок, посмотрел на Софью.

«Утром Беляев был доволен, Арсеньев заплатил, оружие работало…»

Софья подождала, пока Фёдор дочитает, потом отодвинула прошение.

— Еще вчера утром я бы ни за что не купила ваше предприятие. Почти пустая мастерская, станок под обеспечением, готовый товар, которого недостаточно. Правда, есть хороший дом с землей и постройками. И при ней два наследника, один из которых прослыл безнадежно отбившимся от рук, а второй ещё недавно едва вставал после горячки.

Фёдор даже бровью не повёл. Слушал так, будто безнадёжный наследник остался дома. Меня записали в едва живые, что после последних двух суток звучало почти убедительно, хотя и немного обидно. Я не стал поправлять молодую женщину. Пусть расскажет, как плохо всё было, чем хуже она оценивала нас вчера, тем становится любопытнее, зачем все-таки потратила деньги сегодня.

Софья перевела взгляд на меня.

— Слух пошел о ваших удивительных способностях пошел еще вчера, когда Беляев приехал в мой клуб, утром я и сама все увидела. После дуэли я успела поговорить с людьми, которые разбираются в данном вопросе гораздо лучше меня. Просто описала то, что видела. Так вот что интересно, один сказал, что-либо мне плохо объяснили устройство, либо я перепутала последовательность. Второй вообще попросил больше не пересказывать ему чудеса после утренней прогулки.