Кареев возразил, что добитого чужой пулей зверя нельзя безоговорочно признавать за первым стрелком. Но Глинский напомнил, что решение спорного случая поручили ему и ловчему. Зорин действительно ранил медведя, а я не участвовал в состязании. Поэтому остальные охотники согласились с решением хозяина.

— Если господа сочтут иначе, я приму их решение, — произнёс Зорин. — Не хотелось бы, чтобы мы поссорились за столом из-за правил, которые только сегодня сами согласовали. Но прежде всего мне следует поблагодарить Романа Андреевича. Без него сегодняшняя добыча могла обойтись нам гораздо дороже.

Фёдор закрыл книжку.

— В таком случае победитель определён. Все обязательства остаются в силе. Сергей Аркадьевич, после обеда попрошу вас осмотреть футляр и принять ружьё, — произнес он.

После обеда Зорин подошёл ко мне у окна. За стеклом дождь просеивал двор, где люди грузили вещи в экипажи. Мой футляр стоял на скамье возле дверей.

— Не стану изображать, будто не рад удаче, Роман Андреевич. Я давно хотел хорошее охотничье ружьё, а получил вещь, о существовании которой ещё месяц назад даже не подозревал. Когда сделаете вторую такую же, прошу сперва написать мне.

— Вы часто охотитесь на медведя? — спросил я.

— С отцом ездил с юности. Он считал, что мужчина должен хотя бы иногда оставаться без людей, способных за него решить любую неприятность. Сегодня я, признаться, наконец-то понял, где предел такой самостоятельности.

Он попросил показать, как открывать стволы и извлекать гильзы. Я повторил правила обращения с необычным патроном, предупредил о выступающей шпильке и велел не перевозить ружьё заряженным. Зорин выслушал, сам проверил разряженный механизм и уложил штуцер в футляр. Беляева я нашёл возле камина, с вытянутой ногой на скамье. Он держал в руках книгу, но читать, судя по всему, не собирался. На столике стоял нетронутый бокал.

— Федор Андреевич уже заходил, — сообщил он. — Велел не пить вина, пока лекарь не позволит. Теперь, боюсь, мои развлечения на сегодня окончательно исчерпаны.

— Федор такое сказал? — удивился я. — Он сильно изменился.

— Я тоже не ожидал услышать от него подобного запрета, — признался наш раненый.

— Знаете, что неприятнее всего, Роман Андреевич? Я помню, как увидел зверя и понял, что могу стрелять. Помню, почему опустил ружьё. А как упал, не помню вовсе. Только земля вдруг очутилась возле самого лица. На дуэли с Верейским, наверное, было похоже?

— Тогда я хотя бы знал, откуда ждать выстрела. Вы тоже успели, — сказал я. — Не стали стрелять, когда я оказался у вас за спиной.

— Разумеется. Убить собственного спасителя было бы непростительной неучтивостью, — засмеялся Беляев. — А ружьё ваше кому досталось?

— Зорину. По решению хозяина и ловчего. Двенадцать тысяч за ружьё, которым он ещё не стрелял, — заметил я.

— Не только за ружьё, — ответил Беляев. — Зорин приобрёл историю, которую все будут много раз пересказывать в Петербурге. Он внёс тысячу и получил штуцер, из которого при нём застрелили медведя. Именно вторым и третьим выстрелами. Не уверен, что вы сами сумели бы продать его лучше.

К вечеру мы собрались уезжать. Лекарь разрешил перевезти Беляева, если устроить ногу на мягком. Фёдор сам проверил, положили ли в экипаж тёплые пледы. Демидов задержался на крыльце с Гаскойном, они обсуждали увиденное, поглядывая на футляр в руках слуги Зорина. Зорин попрощался с хозяином и пожал мне руку. Поблагодарил ещё раз, обещал появиться на ближайшем собрании и уехал. Фёдор проводил его до экипажа и вернулся, когда на дворе уже начали зажигать фонари.

— Доволен? — спросил он, догнав меня на крыльце.

— Если Беляев завтра сможет подняться, тогда буду доволен.

— Поднимется. И ещё неделю будет рассказывать всем, что медведь сбил его с ног нечестным приёмом, — ответил Фёдор. — А насчёт штуцера можешь больше не тревожиться. После сегодняшнего дня желающих обязательно хватит.

— Не тревожусь, братец, сегодня все звезды сошлись для нас, — ответил я ему.

Дождь усилился, когда мы выехали за ворота. Карета качнулась на разбитой дороге. Я вытянул затёкшие ноги, а в темноте за окнами скользили мокрые стволы деревьев. От усталости глаза закрывались сами. Завтра мне предстояло возвращаться в Сестрорецк, где никто ещё не знал, сколько стоит одно охотничье ружьё.

После охоты я почти перестал бывать в Петербурге. Новый казённый заказ требовал всего моего внимания, поэтому большую часть времени я проводил в Сестрорецке. Две с половиной тысячи капсюльных ружей и пятьсот штуцеров означали совсем иной размах производства. Мы расширяли мастерские, устанавливали новые станки, набирали рабочих, меняли порядок приёмки деталей. Я мог лично довести до совершенства один штуцер или десяток ружей, но теперь предстояло добиться, чтобы тысячи изделий выходили с завода одинаково исправными, независимо от того, чьи руки их собирали.

За этими заботами незаметно пролетели остаток лета и сентябрь. А в октябре до Петербурга дошли известия о вторжении персидских войск в Грузию. Признаться, новость застала меня врасплох. Я прекрасно помнил устройство винтовки Мосина, но совершенно не представлял, что творилось на Кавказе за столетие до её появления.

Да уж, в оружии я разбирался куда лучше, чем в истории. Только теперь начинал об этом жалеть.

Глава 9 — 1796

Дербент

Клим Лисицын сидел на корточках и соскребал с обшлага засохшую кровь. Пробовал мокрой тряпкой, потом песком. Сукно становилось светлее вокруг пятна, а пятно все равно оставалось. На третьей попытке над головой загрохотала батарея. Клим выронил тряпку, поднялся и посмотрел на Дербент.

За городскими стенами круто уходила вверх гора. Внизу, отдельно от крепости, стояла башня — та самая, куда три дня назад посылали воронежских гренадер. После неудачного приступа Клим помогал относить раненых. Один, с раздробленной ногой, всё спрашивал, сняли ли с него сапоги. Клим солгал, что не сняли, хотя один сапог пришлось разрезать. Гренадер умер ещё на пути к лекарям. Осталась кровь на рукаве и непонятное чувство, будто за солганные слова теперь ему не будет покоя.

— Оставь, — сказал рядом Савка Мохов. — После боя ототрёшь.

— После какого?

Мохов доел чёрствую лепёшку и кивнул на башню. Клим уже знал ответ, но хотел услышать его от другого человека.

— Думаешь, нас туда? — спросил Клим.

— Тебе вчера трижды объяснили.

— Вчера объясняли, что будем прикрывать воронежцев. А ночью приказали выступать с батальоном.

— Вот и выступим. Не отстань только.

Клим едва не огрызнулся, но вовремя увидел Щербину и занялся сумкой.

Щербина обходил роту с оружием под мышкой и время от времени останавливал людей: то ремень перекрутился, то сумка висела не на том боку. На казённой части собственного штуцера у него оставалось тёмное пятнышко старой смазки. Унтер все время отказывался его вычищать уверял, что к хорошему оружию не следует придираться по пустякам.

— Лисицын, вторая сумка где?

— Здесь, господин унтер-офицер.

— Покажи.

Клим приподнял сумку. Щербина посмотрел на неё, на его руки и, не найдя причины придраться, коротко кивнул.

— Ружьё? Открывал?

— Проверял утром.

— Ещё раз посмотри. У стены времени любоваться им не будет.

Щербина пошёл дальше, прихрамывая на правую ногу. Хромота осталась у него после какого-то старого похода. Половина роты знала про неё несколько разных историй, и ни одна не совпадала с рассказом самого Щербины.