Но через секунду веки поднимаются, и чёрные глаза снова упираются в лицо, прожигая насквозь.

— Я не доверяю людям, Маша. Ты — не исключение. Но если ты врёшь мне, или предашь, или просто уйдёшь, когда я не разрешу, — я найду тебя.

Пауза, и голос падает до шёпота, от которого по коже бегут мурашки.

— И тогда пожалеешь, что родилась на свет.

Глоток воздуха застревает в горле, сердце колотится как отбойный молот.

— Я собираюсь вас предавать, — произношу уверенно.

Усмешка становится мягче.

— Увидим, — закрывает глаза, давая понять, что разговор окончен.

И вдруг я понимаю, что здесь, рядом с этим опасным, тёмным человеком, — спокойнее, чем дома. Где за тонкой стенкой пьяные голоса, крики и звон разбитой посуды. Где брат забивается под кровать и затыкает уши, чтобы не слышать.

Почему-то именно в палате с раненым бандитом, который только что угрожал найти и убить, дышится легче.

Глава 3.1

В палате тихо. Только мерное пиканье приборов за стеной да ровное, глубокое дыхание Дикого, как у спящего зверя, который даже во сне не перестаёт быть опасным.

Он спит уже несколько часов. Свет погашен, только тусклый ночник у кровати рисует жёлтые круги на белых простынях, делая мужское лицо менее резким, почти мирным. Чёрные ресницы отбрасывают тени на скулы, губы чуть приоткрыты, и впервые за всё время мой пациент не выглядит тем, кто может убить взглядом. Но даже сейчас, во сне, в его пальцах чувствуется та самая стальная хватка, которой сжимал моё запястье.

В груди начинает ныть. Там, где-то глубоко, где прячутся самые страшные мысли, просыпается тревога. Дом. Брат. Отчим. Пьяные голоса, которые раздаются за стенкой каждый вечер, звон посуды, глухие удары, тихий плач матери и испуганные глаза брата.

Сегодня я не вернулась и теперь схожу с ума от тревоги. Пальцы сжимаются в кулаки. Ногти впиваются в ладони, и боль приносит странное облегчение — отвлекает от мыслей, которые лезут в голову.

Мой подопечный шевелится во сне. Брови хмурятся, по лицу пробегает тень беспокойства. Пальцы на простыне сжимаются в кулак, и я слышу тихий, почти беззвучный стон. Ему снится что-то тяжёлое. Или просто рана даёт о себе знать.

Хочется встать и уйти. Просто выскользнуть за дверь, пока он спит. Собрать вещи, забежать домой, убедиться, что с братом всё в порядке. Но он не отпускал меня до сих пор, и что-то подсказывает: если я попытаюсь уйти без спроса, последствия будут страшнее, чем всё, что происходит у меня дома.

Дожидаюсь утра.

Когда первые серые лучи начинают пробиваться сквозь жалюзи, мужчина открывает глаза. Без резких движений, без вздоха — просто веки поднимаются, и чёрные глаза сразу находят меня, словно он и не спал вовсе и следил из-под сомкнутых ресниц.

— Не ушла, — констатирует Дикий, и в голосе звучит лёгкое удивление. — А я думал, сбежишь ночью.

— Не сбежала, — отвечаю безразлично, ибо во мне уже не осталось сил.

— Умная девочка. — Он приподнимается на подушках, морщится от боли в плече, но быстро берёт себя в руки. — Спала хоть?

— Нет.

— Это видно. — его взгляд скользит по лицу, задерживается на кругах под глазами. — Сядь ближе.

Поднимаюсь, делаю два шага к кровати, сажусь на край. Напряжение между нами снова становится плотным, почти осязаемым.

— Слушай меня внимательно, — говорит пациент. — Я отпускаю тебя на несколько часов. Примешь душ, переоденешься, соберёшь вещи, которые нужны, чтобы жить здесь. Ты вернёшься к вечеру. И приведи себя в нормальный вид, не хочу смотреть на полудохлый труп!

В груди ёкает. Дикий не спрашивает, не просит — приказывает.

— Спасибо, — выдыхаю.

Он жёстко усмехается.

— Не благодари. Я делаю это не для тебя. Мне нужно, чтобы ты была в порядке. Больничная мышь с тёмными кругами под глазами меня не устраивает.

Встаю, но он хватает меня за запястье — не больно, но крепко. Горячие, шершавые пальцы смыкаются так, что не вырваться.

— Время пошло, Маша. Тик-так, тик-так! До вечера.

Выхожу из палаты, и коридор встречает холодным воздухом и запахом лекарств. Спина горит от обжигающего мужского взгляда, который чувствую его даже через закрытую дверь. Значит, он продолжает смотреть. Этому загадочному пациенту рентгенологом бы работать!

Шаги разносятся эхом по пустому коридору. Лифт открывается с противным писком, кнопка первого этажа загорается красным, и когда двери смыкаются, в груди становится тяжело.

Домой. Туда, где каждый шаг — как по тонкому льду. Где нужно быть готовой ко всему.

Автобус останавливается на знакомой остановке. Сырое утро обливает лицо мелкими каплями, и воздух пахнет мокрым асфальтом и прелыми листьями. Ноги сами несут к старой пятиэтажке с облупившейся краской, и с каждым шагом в груди разрастается тяжёлый, липкий ком.

Подъезд встречает привычным букетом запахов — мочой, сыростью, дешёвым табаком, который въелся в стены за многие годы. Третий этаж. Дверь с облупившейся коричневой краской, на которой кто-то когда-то нацарапал грязное слово.

Рука тянется к ключам, пальцы дрожат. Замок поворачивается с противным скрежетом, и дверь открывается.

Запах ударяет в нос. Перегар. Дешёвый табак. Жжёная еда, которая пригорела на плите, и кто-то забыл выключить газ. Смесь пота, немытого тела и прокисшего пива — всё это висит в воздухе плотным, вязким коктейлем, от которого к горлу подкатывает тошнота.

В коридоре темно. Единственный источник света — тусклая лампочка, которая мигает и трещит, будто вот-вот перегорит. Из гостиной доносится тяжёлый, булькающий храп с присвистом. Отчим дрыхнет на диване, раскинувшись, как убитый. Одна нога свешивается на пол, вторая закинута на спинку. На полу валяются пустые бутылки. Рядом с диваном — лужа. Надеюсь, пиво. Но запах говорит об обратном.

Тихо закрываю дверь за собой. Мать сидит на кухне за столом, уставившись в одну точку, и перед ней стоит наполовину пустая бутылка дешёвого портвейна. Волосы спутаны, халат расстёгнут, из-под него видна грязная майка. Глаза красные, опухшие, и она не замечает меня, даже когда я вхожу.

— Мам, — тихо зову.

Она вздрагивает, поворачивается, и на её лице появляется выражение — смесь страха и вины.

— Маша, — голос хриплый, прокуренный. — Ты пришла…

— Где Саша? — спрашиваю, и голос звучит твёрже, чем я чувствую себя внутри.

— В комнате. Он… он не выходил сегодня. Я ему завтрак оставила… — кивает на несколько кусков чёрного хлеба с заветренным сыром, который опасно есть.

Со злостью выкидываю опасные продукты в ведро. Хочется встряхнуть мать за плечи, но она наливает себе в стакан портвейна и, кажется, вообще перестаёт меня замечать.

Слёзы сами собой накатывают на глаза. Боже, как же я устала! Если бы не Саша, давно расклеилась, опустила руки. Но ради младшего брата я должна быть сильной. И если чтобы вытащить его из этого ада, я должна выполнять приказы Дикого, то сделаю всё, что он пожелает.

Глава 4

Возвращаюсь в больницу к вечеру. Небо уже темнеет, фонари зажигаются один за другим, отбрасывая жёлтые круги на мокрый асфальт. Внутри пустота и тяжесть одновременно. Руки трясутся, в груди ноет — то ли от холода, то ли от того, что я только что оставила брата в аду.

Вхожу в палату без стука и замираю на пороге.

В комнате висит плотный, горьковатый дым, смешанный с запахом мужского одеколона и больничной стерильности. Дикий сидит на подоконнике, широко распахнув окно, а в руках у него сигарета. Пальцы сжимают её с привычной лёгкостью, и струйка дыма тянется к потолку, растворяясь в полумраке палаты.

— Вы что, совсем с ума сошли — слова вылетают раньше, чем успеваю подумать. — В медицинском учреждении курение запрещено. Вы же только после операции!

Мой подопечный медленно поворачивает голову, и насмешливая улыбка трогает уголки губ. Чёрные глаза смотрят с ленивым превосходством, словно я сказала что-то невероятно глупое.