Весь следующий день посвятил откапыванию и оборудованию первой в своей жизни селитровой ямы. Поместил ее на юго-восточном склоне — других поблизости не было. Взяв за базовые размеры метр шириной, три метра длиной и сорок сантиметров глубины, на глазок выкопал яму, землю в виде полукруглого бруствера равномерно распределил по кругу. Затем вокруг бруствера прокопал обводную канавку, чтобы талые воды и дождь не попадали в яму, и начал выдумывать, как ее накрыть. Остановился на иве, как наиболее ровном, доступном и подходящем к обустройству крыши материале. Сплетя из нее двускатные секции крыш чуть меньше метра длиной, тремя накрыл свою яму. Выклянчив у родичей пару снопов соломы, до вечера укрыл каркас соломой. Подумав, что необходима небольшая тележка для доставки свежего навоза из хлева в яму, пошел к Степану и заказал им тачку, начертив подробные размеры и объяснив, как, что и где крепить. Тачка была им пока незнакома. Ничего, люди оценят простоту и надежность этого нужного в хозяйстве инструмента.
На следующий день выехали из села, когда солнце уже высоко поднялось над небосводом. Ждали Непыйводу с казаками. У них с собой была закрепленная между двух лошадей небольшая легкая лодка на три-четыре пассажира максимум. Дождавшись их, все вместе легкой рысью двинулись сквозь Холодный Яр к чумацкой дороге и после полудня въехали на знакомую мне поляну, где нас поджидали Остап, Сулим и Давид. Все это время они разъездом дорогу и окрестности контролировали и последнего полуживого «языка» стерегли. Он слегка изменился. Кто-то удалил ему разбитый глаз и прижег огнем пустую деформированную глазницу — видимо, чтобы упредить воспаление.
Народ подготовился к нашему приезду. В двух небольших казанках дымилась свежеприготовленная каша, между двумя заводными лошадьми были устроены из кожи и дерева носилки для «языка». Перекусив кашей и пирогами, погрузив связанного казака, мы тронулись в путь по узким тропинкам Холодного Яра, не выезжая на основную дорогу и выслав передний дозор, явно избегая встреч с носителями разума. Мое видение с возами и товаром легко накрылось медным тазиком, что будет мне впредь наукой. Не фига обременять видение ненужными деталями, не влияющими на конечный результат. Атаман не пропустил возможности вставить мне шпильку — легкую, чисто для порядка, чтоб не забывал, кто в доме батька:
— А что, Богдан, ошибся, выходит, святой Илья? Без возов едем, не по дороге. — Ехидно перечислял все несоответствия.
— Моя вина, батьку, недоглядел, спешил вам рассказать, а оно вон как вышло. Не зря люди говорят: кто спешит, тот людей смешит. Оно, по уму, обождать нужно было. Первое видение плохо видно, все как в тумане, время проходит — снова тебе показывает, уже лучше все тебе видно становится, а когда третий раз, тут уже как будто перед глазами все стоит. Поспешил я, батьку, опростоволосился. Нет теперь веры моим словам.
Я тяжело вздохнул, невыносимо переживая от такого позора. По крайней мере, мне хотелось верить, что так это выглядит со стороны.
— Вон оно как получается, с видениями. Сколько лет живу, а такого не слыхал. Да ты себя не казни так, Богдан, дело для тебя новое, видения-то только сейчас видеть начал, поспешил, так оно понятно, дело молодое, главное, что ты корень верно узрел. Верно, узрел ты корень, Богдан?
Атаман испытующе глядел на меня. Если перед этим у нас с ним была интеллектуальная разминка на тему «Сделайте из черного белое и наоборот», то это уже был вопрос. Он означал простую вещь: не уверен — не обгоняй. А решился — вся ответственность на тебе.
— Не сомневайся, батьку, три раза глядел, десять сабель останется с мурзой, остальные дозором пойдут. Тут мы его и повяжем.
— А с казаками как? Все целы останутся или погибнет кто? Что тебе святой сказал?
Это уже был даже не вопрос. Это была лотерея. Можно было начинать растекаться мыслию по древу и наводить тень на плетень, но это автоматом ставило под сомнение предыдущее утверждение.
— Все живыми вернутся, батьку, никто не поляжет. Это было рисковое предположение, но не очень.
В таких операциях либо без потерь, либо никто не возвращается. От случайностей, конечно, никто не застрахован, но народ ехал опытный, глупостей уже наделавший и на чужие глупости насмотревшийся. Так что случайных проколов со стороны исполнителей быть не должно. Все остальное было мной продумано в деталях — еще той ночью, когда выяснял с напильником в руках все мелочи и заставлял вспоминать допрашиваемого казака вещи, на которые он никогда не обращал внимания.
— Смотри, Богдан, думай добре. Ты казак смелый и смерти не боишься, то я добре знаю, но смерть — она разная бывает, — без угрозы, но очень серьезно сказал атаман и продолжил: — Долго у меня душа не лежала десятком, без коней на тот берег плыть. Но остальным-то в душу запало, что ты сказал, вот и склонили они меня втроем на твою сторону, Богдан. В одном вы правы: без того мурзы беда может случиться. А по-другому его добыть нельзя. Но подумай еще раз, время терпит. И добре думай головой своей. Не додумаешь чего, уже думать не сможешь, — простенько, но со вкусом подытожил атаман и ускакал вперед.
Заночевали мы на небольшой поляне и с утра продолжили путь. Ехали еще осторожней, чем вчера. До запланированной встречи оставалось полтора дня. По полученным сведениям, Фарид будет их ждать завтра, с полудня до вечера.
После полудня Сулим из переднего дозора прискакал к атаману и сказал, что, по его разумению, пора выезжать на дорогу. Нужная круча с оговоренным местом должна быть рядом. «Язык» подтвердил, что нужное место рядом, и, расположившись на ближайшей поляне, мы стали ждать, когда атаман, который взял с собой «языка», Сулима, Непыйводу и Ивана, вернется из разведки. Сами тем временем взялись обустраивать лагерь и собирать сушняк. Пока они вернулись, мы успели поставить казаны на костер. Приехал атаман довольный: противоположный берег был пустой, можно было начинать операцию. Отправив молодых, то есть меня, Давида и Демьяна, тоже оказавшегося в числе восьми казаков из нашей деревни, которых выбрал атаман, копать могилу, атаман с остальными казаками, усевшись возле костра, принялись обсуждать, когда и как лучше форсировать Днепр. Когда мы вырыли могилу, атаман велел развязать и привести пленного. Зная, что он не особо может ходить с разбитыми коленями, привел лошадей с носилками к могиле, и мы вдвоем с Давидом вытащили его, размотали веревки и поставили вертикально.
— Становись на колени, казак, и читай молитву: отмучился ты, скоро предстанешь пред светлые очи Отца нашего Небесного, — обратился атаман к пленному.
— Он не может стать на колени, батьку, у него колени разбиты, — объяснил я заминку со стороны пленного.
— Читай стоя, — не стал возражать атаман. Пленный беззвучно, одними губами прочитал «Отче наш» и трижды перекрестился.
— Пусть простит тебе Господь твои грехи, — промолвил атаман и выразительно кивнул мне.
Вот почему-то я был в этом заранее уверен, что из всех стоящих рядом он выберет именно меня. Одним слитным движением я выхватил кинжал и воткнул пленному в пустую глазницу, одновременно протягивая дальним концом клинка вдоль всей затылочной области. С негромким хрипом, уже мертвый, он упал нам под ноги. Не знаю, что за испытания мне атаман устраивает и что он увидеть хочет, но, как говорил один умный человек, не знаешь, как быть, — будь самим собой. Почистив кинжал о жупан покойника и вложив его в ножны, стал ждать дальнейших распоряжений.
— Закопайте его и приходите: каша поспела, — распорядился атаман, в очередной раз с веселым интересом разглядывая меня, и отошел к костру.
Стащив с покойника сапоги и уложив его в яму, я достал из рукава его жупана красную китайку, которую заблаговременно запрятал туда. Руки его были примотаны, так что потерять ее было трудно. Накрыв ему лицо, вылез из ямы и, глядя на неподвижных Демьяна и Давида, посоветовал им идти к костру, тут, мол, сам справлюсь. Давид, очнувшись, начал засыпать, а Демьян сверлил меня ненавидящим взглядом. Несмотря на все мои попытки наладить с ним отношения, он продолжал меня ненавидеть с жаркой, безответной страстью. И чем больше появлялось доказательств, что Оттар получил за дело, тем жарче становились его чувства. Это очень характерно для людей — винить в своих проблемах кого угодно, только не себя. Наконец он не выдержал и злым шипящим голосом негромко сказал: