Правильно делаешь, что молчишь. С врагом разговаривать нельзя. Ну, отдыхай пока. Я буду просить атамана тебя сегодня на муку не отправлять. Тронула меня твоя храбрость. Завтра нам трудный день будет. Будем мы искать тех казаков, с которыми у вас встреча сговорена. Нужно вам свидеться и поговорить. А мы послушаем.
Поплюем через левое плечо, но и среди бредовых идей попадаются настолько бредовые, что становятся уже не бредовыми, а очень даже умными. Богдан в качестве детектора лжи работал очень успешно. Естественно, иногда он не умел понять реакции собеседника и однозначно интерпретировать ее, но это было просто потому, что сам испытуемый не мог свою мысленную реакцию на мои слова выразить в однозначной форме. Безусловно, кое-какие начальные данные можно было получить путем логических размышлений, и это очень помогло проведенному опросу.
Совершенно ясно, что посылать на поиски еще одну группу черкасских казаков, даже если она есть, смысла нет. Выше черкасских уже начинаются боярские земли, там казаков нет. Все остальные живут ниже — там, куда мы едем. Разумно встречаться с ними поближе к их дому: чего их в зону действия черкасских разъездов тащить? От того места, где мы схватили Фарида, до места боя с крымским торговцем — день езды в хорошем темпе. По моим прикидкам, не меньше шестидесяти — семидесяти километров. То место, к которому мы стремимся и к которому должен был завтра ехать Фарид, лежит между этими двумя точками. Ну а дальше — известным в артиллерии методом вилки, а в математике методом половинного деления. Сказал «полдня» — реакция положительно-неопределенная, то есть человек не понимает, как скакать будем, но при определенном походном, а не курьерском темпе доберемся. Сказал «меньше полдня» — тоже позитивная реакция. Значит, вразвалочку едем — полдня дороги, на рысях скачем — меньше чем полдня. С кручей не все так весело. Ничего приметного на ней, кроме тропинки к реке, нет. Ниже видно остров. Выше острова нет. Кое-какая наводка есть, но в очень широких границах. Придется завтра с ним по кручам таскаться, будем надеяться, что он ее и с нашего берега узнает, как на нее взберемся. Главное — чтобы времени хватило и на разъезд соседский не напороться. Наша миссия пока в рекламе не нуждается. Но ничего, даст Бог, и до этого дело дойдет.
— Идем, Сулим, к атаману, расскажем, что мы с тобой узнали.
— Что узнали?
— Узнали мы, Сулим, что не хочет этот татарин с нами говорить, но глаз прятать не умеет. И по глазам мы с тобой много увидели и должны теперь о том поведать атаману.
— Не, я такие дурницы атаману сказывать не буду. Сам о том сказывай.
— Ты, Сулим, казак глазастый, ты одно увидел, я другое. Я начну толковать — ты меня поправишь, но поведать о том мы должны. Атаман пусть сам думает, плюнуть на то или в расчет брать.
— Так я и не понял ничего, Богдан, о чем я толковать атаману буду?
— Я толковать буду, а ты вспоминай — так дело было или напутал я. Если напутал, поправишь, если не напутал, слово мое подтвердишь.
Ненавязчиво направляя его в сторону сидящего атамана, задумчиво смотрящего в пламя костра, я подошел на расстояние аудиоконтакта:
— Батьку, мы тут с пленным потолковали, пока завязывали. Он разговаривать не очень хотел, но врать совсем не умеет. Поведал он нам, что еще других казаков отправил старый мурза пути к селам нашим разведывать. И встретиться они должны завтра, после полудня. А место то, если неспешно ехать, за полдня пути от места, где мы их в полон взяли. На круче той тропинка к Днепру ведет, а ниже по течению остров виден. Если завтра с тем татарином по кручам поездим, он узнает, сам не раз на этом берегу бывал. Вроде все. Ничего я не запамятовал, Сулим, все поведал?
— Да вроде все… — Окончательно сбитый с толку Сулим уже сам не понимал, что он слышал и что он видел. Но атамана с толку сбить было трудно.
— А чем вы ему так сподобились, казаки, что он вам начал всю правду говорить?
— Так мы ж тебе, батьку, толкуем: не хотел он говорить, но правды скрыть не мог. Спрашиваешь его, к примеру, посылал ли мурза еще казаков пути к нам выведать, и видишь по нему: да, посылал мурза. Вот так мы ему спрос учиняли.
— Вот мы ему сейчас каленым железом спрос учиним, тогда он нам все скажет, а то, что вы баете, — это курам на смех.
— Батьку, может, мурзу спросим? Он муки терпеть не будет, сразу говорить начнет. Да и знает больше, чем охранник его. А если неправду сказывать будет, так ты уже знаешь, что мы у другого выведали, — сравнить сможешь. А охранник нам завтра кручу покажет, на которой казаки их ждать будут. И все, что мы тебе толковали, батьку, то чистая правда, слово свое за то дать могу.
— Иди, Богдан, дрова собирай, коль без дела маешься: ночи холодные, дров много надо будет. А кого что спрашивать, мы сами знаем, а когда заплутаем, вот тогда твоего совета спросим. И гукни ко мне Непыйводу и Ивана Товстого.
Церемонный у нас атаман, а раньше незаметно было. Чего их гукать, если все на одной полянке. Но порядок есть порядок — подошел к Непыйводе, затем к Ивану и, взяв с собой свою кобылу, веревку и топорик, ушел в лес, оставив атамана и подручных обсуждать последние известия и решать, кого и как спрашивать. Обнаружив в лесу подходящий сухостой, срубил его топориком и с помощью кобылы поволок на поляну.
Атаманы, отвязав дедушку Фарида и усадив его возле костра, о чем-то мирно беседовали. Правда, рядом устроился Керим и, разложив на углях пару страшноватого вида железок, наблюдал, как они становятся багрово-красными. Иван с Сулимом спрашивали охранника, но даже издали было видно, что общение он отвергает напрочь. Разложив рядом с привязанным охранником костер и соорудив себе спальное место, я пошел на запах готовой каши, которую уже успели сварить. Поскольку целый день никто макового зернышка не видел, кашу умяли всю, на завтрак ничего не оставив. Спать хотелось зверски, и, уже не обращая внимания, кто чем занят, я улегся возле костра. Едва принял горизонтальное положение, как сон, больше похожий на отключение от реальности, охватил мое тело и сознание, и когда среди ночи меня разбудили на дежурство, сообщив, что до утра на мне безопасность лагеря, мне с трудом удалось подняться на ноги.
Все тело болело, и меня трясло, несмотря на жар костра, но хуже всего было ощущение апатии и отупения, полностью овладевшее мной. Хронический перегруз и недосып наконец отыгрались за все издевательства, которым подвергал свой юный неокрепший организм. Особенно последняя акция, где поневоле пришлось брать на себя ответственность за ее благополучное завершение. Физическая нагрузка минимальна — сиди себе жди, когда противник появится, и молись, чтобы случайно никто на тебя не напоролся, — но нервов сожрала — что моя кобыла сена.
С трудом согревшись после продолжительного размахивания руками и ногами, первым делом проверил пленных. Хватит с нас одного прецедента. И ведь никто, кроме меня, не понимает, что, если бы не мой китайский прикол, у пожилого хватило бы терпения дождаться ночи, и, несмотря на побитые колени, вполне мог всех вырезать вместе с атаманом. Ползком, тихонько сперва часового, если он вообще будет: в дозоре обычно часовых на ночь не выставляли, а пленные — пленные связаны, вполне можно понадеяться на прочность веревок. Но, видно, довела его уже китайская капель до ручки и при первом удобном случае за нож схватился, как только отошли все в сторонку, его без внимания оставили. И жизни себя лишил: не захотел назад под капельницу.
Так размышляя над перипетиями последней недели, подергал веревки, которыми был привязан охранник к дереву, нашел дедушку Фарида, спящего возле костра чуть ли не в обнимку с атаманом. Хорошо, хоть руки и ноги ему примотали, а то бы подумал, что он уже в наше товарищество записался. На его вопрос, зачем я его дергаю, ответил фразой из старой, как мир, истории: «Спи, спи, ты ведь уже дал три медяка», — мне ее еще бабушка покойная рассказывала, а ей — ее дед. Так что в девятнадцатом веке эта бывальщина уже была известна. Но Фариду, похоже, эта фраза никаких ассоциаций не навеяла. На его вопрос, что это все значит, пообещал утром рассказать. Чтобы подогреть его любопытство и не заснуть на посту, устроил себе невинное развлечение, хорошо прогоняющее утреннюю дрему. Как только Фарид засыпал, я будил его и говорил ему сакраментальную фразу: «Спи, спи, ты ведь уже дал три медяка». Под самое утро, когда начал сереть небосвод, рассказал ему всю историю.