По обеим сторонам дороги заработали семафоры — неистово взмахивая лязгающими крыльями. Генрих пригляделся к ближайшей башне, одиноко стоящей на гребне холма. Среди передаваемых ею новостей есть, несомненно, и сообщение о его приближении. Стало быть, информация полетит на Запад… Его снова скрутил приступ боли, и настроение резко ухудшилось. Он чуть повернул голову, и к нему тут же подскакал ротмистр, привстав на стременах.
Генрих ткнул пальцем в башню на гребне холма: — Ротмистр, отрядите десяток людей — во-он туда. Разузнайте, что за сообщения они передают.
Офицер мешкал. Приказ показался ему невыполнимым: кто же не знает, что сигнальщики не терпят вмешательства в их дела!
— А… а если они не скажут?
Генрих выругался.
— Ну так сделайте так, чтобы они замолчали!
Поскольку офицер все еще таращил на него глаза, лорд Рейский и Дилский повернул голову в его сторону, и ротмистр в то же мгновение отдал честь и пришпорил коня. В течение столетий сигнальщики пользовались привилегиями, на которые не смели посягать даже папы; похоже, теперь их неприкосновенности приходит конец — и виной тому несварение желудка тщедушного аристократа. Приказ был передан, взметнулась пыль, и с десяток всадников поскакали крупной рысью по траве в сторону холма. По пути солдаты проверили, легко ли выходят из ножен их короткие широкие кривые сабли, заряжены ли мушкеты. Хорошо, если сигнальщики не вооружены; в противном случае не избежать кровавой стычки. Хотя чем все кончится, ясно было заранее.
Скорченный на седле Генрих видел, как крылья семафора внезапно сложились и замерли — словно у птицы, камнем падающей вниз. Он невесело усмехнулся. Перерыв в передаче сообщений будет коротким, насколько он знает гильдейские порядки, со следующей станции прибегут гонцы — выяснить, в чем дело. И весьма скоро о его поступке станет известно всем. Цепь сигнальных башен словно единое целое: тронь одно звено — и все остальные отреагируют. На это понадобится лишь несколько часов. А если над Пеннинскими горами хорошая видимость, то до ночной темноты о его выходке будут знать уже и на Гебридских островах. На рассвете новость дойдет до Ватикана… Генрих горбился, поглаживая измучивший его желудок. Еще поворот головы, щелчок пальцев — и рядом затрусил на своей лошадке отец Анджело, который, как всегда, чуточку потел от страха, угодливо заглядывая в глаза английскому наместнику.
— Ну, отче, — желчно спросил лорд, — долго нам еще тащиться по этой распроклятой дороге?
Священник склонился над картой, хотя, трясясь в седле, разобраться в ней было трудно. Генрих в раздражении подумал, что церковники — хреновые наездники, а в картах понимают сколько свинья в апельсинах. Из-за паршивого зрения отца Анджело отряд уже вперся однажды в болото и раз пять поворачивал не в ту сторону.
— Миль двадцать, милорд, — наконец не совсем уверенно сообщил священник. — Это по дороге. Но если за милю перед Уимборном свернуть на…
— Знаю я ваши короткие дороги, сыт по горло, — грубо перебил Генрих. — Я намерен быть на месте до святок. Вышлите пару своих людей, пусть позаботятся о ночлеге, — тут он взглянул на заходящее солнце, — где-нибудь милях в пяти отсюда. И чтоб не такие клоповники, как в последний раз, да постели помягче, чем дыба парламентского пристава!
Отец Анджело нескладно взял по-военному «под козырек» и затрусил к голове колонны.
На следующее утро ни свет ни заря Генрих, злее вчерашнего, был снова в седле. Накануне вечером ему довелось убедиться, как изменилась атмосфера на западе страны. Когда он брился у открытого окна, у самого его локтя просвистела выпущенная из арбалета стрела, которая, прежде чем вонзиться в стену, вдребезги разбила флакончики из венецианского стекла. Генрих был взбешен не столько покушением на свою персону, сколько невосполнимой потерей любимых флакончиков. По его приказу окрестности прочесали, и солдаты наткнулись на горстку злодеев, каждый из которых при аресте оказал сопротивление. Пока колонна не вышла к цели, они бежали на веревках за телегами обоза. Потом их отвязали, — мерзавцы сперва упали без сил, окрашивая траву кровью, потом поползли прочь. Потешились, дали им уйти ярдов на сто и прикончили… С мятежниками Генрих не церемонился.
Лорд-наместник ехал в голове колонны. Перед ним на многие мили раскинулись пустоши — желтовато-красные, с насыщенно-зелеными пятнами болотин. У горизонта громоздились невысокие горы. В промежутке располагался край, который ему предстояло покарать со всей суровостью. Генрих задумчиво сплюнул, глядя на завидневшийся впереди замок. Силен, такой сходу приступом не возьмешь. Но в итоге и он не устоит. Перед синим стягом ничто не устоит.
За его спиной над тесными рядами кавалерии развевалась золотистая орифламма — как язык пламени, которое она символизирует. Вдали чертовы семафоры лопотали что-то на своем непонятном языке. Генрих еще раз внимательно оглядел местность, затем щелкнул пальцами.
— Ротмистр, — сказал он, — пошлите двоих в замок. Пусть доставят той бабе приказ за моей печатью. Всю артиллерию сдать без промедления, а ее и всех в замке объявляю пленниками папы Иоанна. Кстати, сколько у них пушек, раз уж мы требуем их выдачи? Освежите-ка мою память.
Ротмистр выпалил по заученной докладной записке:
— Два фальконета, стреляющие трехфунтовыми ядрами, с запасом пороха. Несколько охотничьих ружей, милорд. Большая пушка — «Ворчунья» — из королевского арсенала, а также кулеврина «Князь мира», которая перевезена по приказу Его Величества из гарнизона в Иске.
Генрих фыркнул и потер нос тыльной стороной перчатки.
— Что ж, скоро я сам буду у них князем мира и, надеюсь, уже сегодня вечером от души «поворчу» на них. Пусть все огнестрельное волокут к главным воротам — с порохом, ядрами, пулями… Освободите повозку для приема оружия и приготовьте мулов или лошадей для транспортировки больших пушек. Лично проследите, ротмистр.
Офицер отдал честь и ускакал прочь, созывая своих адъютантов. Генрих взмахнул рукой, давая сигнал к общему выступлению. В ответ на его призыв отец Анджело прискакал так торопливо, что чуть было не вывалился из седла.
— Позаботьтесь о ночлеге в деревне, — устало приказал лорд-наместник. — Если дело пойдет худо, осядем надолго. Чтоб мне была горячая вода и сортир со смывом! Иначе отправлю обратно в Рим с телегой висельника! И ты, дружок, на ней не поедешь, а впряжешься сам в оглобли!..
Знамена и папские орлы реяли на ветру, облитые ярким солнечным светом — колонна неотвратимо приближалась к цели.
После проведенной почти без сна ночи корфгейтский сенешаль сэр Джон Фолкнер проснулся рано.
Солнечные лучи, просачиваясь через цветное стекло в шести футах над его головой, боролись с холодом, который по ночам накапливался в маленькой спальне даже в разгар лета. В исполинском строении всегда царила прохлада — и в самый жаркий день солнцу трудно было прогреть каменную кладку толщиной в дюжину футов. Неделю назад хозяйка замка леди Эленор удалила своих слуг из нижних дворов, дабы освободить место для солдат, которые стекались в Корф-Гейт, и для беженцев, моливших дать им приют. Ее окружение никак не могло привыкнуть к примитивным условиям жизни в донжоне.
Умывшись водой из таза и одевшись, сенешаль поднялся по винтовой леснице с выщербленными ступеньками — уж сколько поколений по ним поднималось! — к двери, ведущей на крышу башни. Наверху он остановился у парапета. В пяти милях на юге синели воды Ла-Манша — в ясный день отсюда были видны рифы у западной оконечности острова Уайт. Рассказывают, что некогда дьявол, сидю-чи там, взял да и швырнул глыбой в башни Корфа, но недошвырнул, так и лежит громадный камень на стадлендском берегу. Сенешаль усмехнулся, вспомнив эту вздорную легенду.
На севере виднелись одинокие холмы на Великой Равнине, белесые в рассветном мареве. Но вообще-то, куда не посмотри, все пустоши, пустоши, кое-где черные от летних пожаров. Ближе, почти сразу за наполненным водой рвом, начинались крыши деревушки.