— Давайте, — сказал Беликов.

На лотке лежал набор троакаров разного калибра. Я взял самый толстый, с широкой латунной канюлей. Протер его спиртом.

Пальцами левой руки нащупал ключицу. Провел вниз. Первое ребро, второе.

Нашёл второе межреберье по среднеключичной линии, не у самой грудины, а под серединой ключицы.

— Держите его, — сказал я Мохову.

Мохов прижал больному плечи. Трофимов перехватил руки.

Кожу я протер спиртом. Приставил кончик стилета к верхнему краю третьего ребра, чтобы не задеть сосудисто-нервный пучок, который идет по нижнему краю ребра. Задержал дыхание и с усилием вогнал троакар внутрь.

Сопротивление. Кожа, подкожная клетчатка, межреберная мышца, париетальная плевра. Три слоя, все разной плотности. Кончик стилета провалился в пустоту.

Выдернул стилет из канюли.

Из латунной трубки ударил воздух. Не тихо, не постепенно. С резким свистящим шипением, как из проколотого мяча. Вместе с воздухом вылетели несколько темных капель. Кровь. Немного.

Воздух шел секунду, две, три. Струя слабела. Перестала свистеть, превратилась в тихое шипение, потом в редкие порции.

Лицо больного менялось на глазах. Сизый цвет уходил. Сначала побледнело, потом порозовело. Шейные вены опали. Грудная клетка, до этого неподвижная справа, шевельнулась. Еще раз.

Хрип сменился дыханием. Грубым, неровным, с присвистом, но дыханием.

Мохов снял пальцы с запястья.

— Пульс сто десять. Наполнение лучше.

Беликов стоял, заложив руки за спину. Покачал головой.

— Ну, Вадим Александрович. Ну, черт возьми.

Я промокнул пот со лба тыльной стороной ладони. Руки подрагивали. Адреналин. Как говорил кто-то из древних греков, ничто человеческое мне не чуждо.

— Это еще не все. Теперь нужно достать осколок и закрыть дефект. Но давление сброшено, можно работать спокойно.

— Кулагин! — крикнул Лебедев. — Хлороформ!

Кулагин уже стоял наготове с маской и склянкой. Пострадавшего подняли на стол. Кулагин начал капать хлороформ на маску. Медленно, аккуратно, следя за дыханием.

Пока наркоз набирал глубину, я стоял рядом и не спускал глаз с канюли в груди. Воздух из нее шел толчками, при каждом выдохе. Правильно. Значит, легкое повреждено, стравливает. Если просто вытащить осколок и зашить рану наглухо, через час все повторится. Воздух будет копиться в плевральной полости, легкому некуда расправляться, и мы вернемся к тому, с чего начали.

Нужен дренаж.

Бюлау. Дренаж по Бюлау. Здесь его знали, применяли при эмпиемах плевры, когда гной нужно было отводить из грудной полости неделями. Но при свежей травме никто его не ставил. Зачем? Достал осколок, зашил, наложил повязку, и дальше как Бог даст.

Только Бог тут ни при чем. Физика. Если в легком дырка и воздух подтекает, его нужно выводить наружу, но так, чтобы обратно он не засосался. Водяной затвор. Трубка в банку с водой. Выдох, воздух выходит через воду. Вдох, вода не пускает воздух обратно.

— Мне нужна стеклянная банка, — сказал я Трофимову. — Литровая. Чистая. И резиновая трубка, длинная, аршина в полтора. Толстая. И кипяченая вода.

Трофимов глянул с недоумением.

— Банку?

— Банку. Быстро.

Он ушел. Вернулся через несколько минут с литровой стеклянной склянкой, какие стояли в аптеке. Трубку принес из перевязочной, каучуковую, толщиной в палец. Налили воду.

Больной спал. Дыхание стало тише, глубже. Хлороформ делал свое дело.

Лебедев стоял у стола, готовый оперировать.

— Николай Сергеевич, — сказал я. — Осколок вытаскивайте вы. Тут нужна ваша рука. А я займусь дренажом.

Лебедев кивнул. Он работал аккуратно. Расширил раневой канал, развел ткани, осмотрел ход осколка. Латунная трубка вошла между ребрами, пробила межреберные мышцы и застряла, упершись в нижний край ребра. Конец ее, рваный, торчал в плевральную полость. Лебедев захватил металл крепкими щипцами и потянул. Трубка поддалась не сразу, ее заклинило. Он покачал ее вправо-влево, ослабил, потянул снова. Вышла. Кровь потекла свободнее, но не хлынула. Межреберная артерия не задета, иначе крови было бы куда больше.

Лебедев промыл рану. Осмотрел края. Мышцы были разорваны, плевра пробита, но ребра целы.

— Зашивать? — спросил он.

— Нет. Не наглухо.

— Почему?

— Легкое повреждено. Оно стравливает воздух, вы видели, как канюля работала. Если зашьете все герметично, воздуху некуда выходить. Через час-два опять напряженный пневмоторакс. Нужен закрытый дренаж.

— По Бюлау?

— Именно.

Лебедев помолчал. Он знал метод. Все знали! Но применяли его при хронических эмпиемах, неделями отводя гной из грудной полости. Никому не приходило в голову ставить водяной затвор при свежем ранении.

— Ладно, — сказал он. — Делайте.

Я взял каучуковую трубку, обрезал конец косо, чтобы он не присосался к стенке. Ввел ее в плевральную полость через рану, на глубину в три-четыре вершка. Мышцы вокруг трубки ушил двумя швами, плотно, чтобы воздух не подсасывался снаружи. Наружный конец трубки опустил в банку с водой. Конец погружен на два пальца ниже уровня воды.

Все замерли.

При следующем выдохе из трубки в воду выскочил пузырь. Большой, с грецкий орех. Булькнул и ушел на поверхность. За ним второй, поменьше.

Водяной затвор работал. Выдох, воздух выходил из поврежденного легкого через трубку в банку. Вдох, вода в банке поднималась в трубке на полвершка, но обратно воздух не пропускала. Каждый пузырь, булькнувший в воде, означал порцию воздуха, которая больше не давила на легкое.

Через несколько минут пузыри стали мельче и реже. Легкое расправлялось. Грудная клетка справа теперь двигалась заметно свободнее, почти в такт с левой.

Лебедев наблюдал за банкой, скрестив руки на груди.

— Хитрая штука, — сказал он наконец. — Бюлау для эмпиемы я ставил, и не раз. Но чтобы при свежей ране…

Он не договорил. Пожал плечами. Для Лебедева это было высшей похвалой.

— Банку нужно держать ниже уровня кровати, — сказал я. — Всегда. Если поднять выше, вода пойдет обратно в грудную клетку. Трубку не пережимать, не вынимать. Менять воду раз в сутки. Следить, чтобы конец был под водой.

— Это я понял, — сказал Лебедев. — Не дурак.

Мохов перевязывал рану вокруг трубки. Трофимов записывал в журнал. Кулагин снимал маску с хлороформом. Больной начинал шевелиться.

Троакар из второго межреберья я удалил, место вкола герметично заклеил. Воздух теперь шел только через дренаж, одним путем.

Пострадавшего перенесли в палату. Банку поставили у кровати, ниже уровня груди. Пузыри все еще шли, но совсем мелкие, по одному в минуту. Дыхание ровное. Пульс девяносто восемь. Цвет лица нормальный.

Лудильщик по фамилии Семенов. Тридцать четыре года. Женат, двое детей. Паяльная лампа с перекачанным резервуаром. Горелка разорвалась у него в руках. Левую ладонь и предплечье обожгло, ожоги неглубокие, первой-второй степени. А вот кусок горелки улетел ему в грудь.

Везучий человек. Сантиметром левее, и латунь прошла бы через сердце.

— Вадим Александрович, — спросил Веденский. — Откуда вы знали, что это клапанный?

— По трахее. Смещение трахеи при пневмотораксе означает, что давление в пораженной половине грудной клетки превышает атмосферное.

Обычный пневмоторакс сам по себе обычно не даёт такой картины: трахея в сторону, вздутые шейные вены, нитевидный пульс. Напряжённый, клапанный — может. Это прямой признак нарушения венозного возврата.

— Понятно, — сказал Лебедев. — Все понятно, кроме одного. Где вы это видели раньше?

— Нигде. Но физику я знаю.

Он хмыкнул.

— Физику он знает. — повторил Лебедев и ушел.

В коридоре стало тихо. Утренний свет сочился через мутное окно в конце коридора. В палате булькал дренаж. Семенов спал.

Я вымыл руки и пошел вниз.

В ординаторской было пусто. На столе лежала стопка историй болезни. Рядом стакан чая, забытый Кулагиным, уже остывший. Нормальное утро. Если не считать того, что человек чуть не задохнулся собственным воздухом у нас на глазах.