С ранних лет Шэнь обладала исключительно развитым воображением. И порой… она не говорила об этом ни с кем, кроме папы… порой воображение выплескивалось через край. Вымышленное становилось явным. Думая о маме, она ощущала подушечки пальцев, ласково касающиеся щеки. Знала, как выглядела бабушка Фан, умершая до ее рождения, ведь пару раз бабушка приходила к ее кровати. Фантазия? Да, но какая реалистичная! Сладость во рту, если сосредоточенно думать о содовой…. А были еще вещи, которые не списать на бредни ребенка. Например, рыбка, год обитавшая в стеклянной банке. Шэнь захотела гуппи, и гуппи появилась из ниоткуда, возникла прямо в стакане с водой. Натуральная, которую все видят, которую надо кормить, которая потом умерла и плавала кверху брюхом.

Папа провел серию экспериментов; ни один, к досаде Шэнь, не увенчался успехом. Она не могла создавать деньги или еду из воздуха, даже вторую рыбку не создала, хотя очень старалась. Зато она сотворила море. Море был духом воды из книжки китайских сказок, он питался утопленниками. У кабака на Парк-роу стоял здоровенный резервуар. Шэнь лишь представила внутри громадины море, как тут же из резервуара донесся скрежет. Кто-то провел когтистой лапой — перепонки между пальцами! — по осклизлому металлу. Шэнь бросилась наутек, испугавшись не столько море, сколько саму себя. Того, что она способна натворить.

С возрастом, с прыщами, с волосами в странных местах способности Шэнь сошли на нет. Больше не было фантомных ароматов и маминых ласк, не было море, скребущегося в старом резервуаре, и шума погони, какую бы захватывающую книгу ни читала Шэнь. Она думала с сожалением, что взрослые не умеют по-настоящему мечтать, но утешала себя: зато я вкусно готовлю, а это не уступает созданию гуппи или море. Море нельзя съесть, в отличие от ферментированного тофу. И папа счастлив, что у него обычная дочь.

В январе ньюйоркцы любовались солнечным затмением. Шэнь с подружками залезла на крышу «Тьянлю». В порыве ребяческого восторга она воскликнула:

— Смотрите! Лунная лисица Таньгоу поедает солнышко!

Что-то вроде глаза, исполинского глаза, размером с планету, разверзлось в центре почерневшего, окаймленного огненным кольцом солнца и поглядело на Шэнь. Мираж длился долю секунды, никто, кроме Шэнь, его не видел. Она решила, что ей померещилось. К вечеру поднялась температура, вероятно, грипп спровоцировал галлюцинацию.

Обычная девушка, обычнее обычного, американка, пошла мимо Дома тонгов, доминанты Дойерс-стрит. Каменную стену заклеили плакаты с оранжевыми и черными иероглифами. Тонги, местные бандитские кланы, предупреждали Чайна-таун о предстоящих вооруженных стычках, о перемириях, рекламировали заведения для игры в фэн тэн, высмеивали сухой закон. Под носом копов, которые, конечно, ни бельмеса не понимали в написанном.

Шэнь ненавидела тонги. Как и все на Манхэттене, она слышала о зверствах банд, о девушках, насильно удерживаемых в борделях, о бедолагах, доверившихся соплеменникам и обманом завербованных в рабство. Руководил тонгами Бин Чинг, Союз Игроков. А одним из лидеров Союза был Тан Ялинь. Внушающий ужас Тан Кистень.

Едва Шэнь подумала о негодяе, как он возник перед ней. Будто гуппи в графине или, скорее, мерзкий море в резервуаре. Он отирался у старого китайского театра и пассажа, там, где Дойерс-стрит делала резкий поворот. По преданию, в пассаже молодой Тан подстерегал жертв, несговорчивых коммерсантов или членов вражеских банд. Теперь пассаж заколотили горбылем, а в помещении расформированного театра обосновалась миссия общества спасения. Шэнь нравилось заходить в здание миссии. От театра остались оркестровая яма и сцена, украшенная драконами. Те виртуозные рисунки пленяли ее. Говорили, театральный задник был детищем гениального китайского художника семнадцатого века. Драконы разевали пасти и переплетались хвостами, сейчас стряхнут паутину, воспарят над зазевавшейся Шэнь…

Но единственным живым драконом в Чайна-тауне был Тан «Кистень» Ялинь. Зверь, метящий территорию кровью неугодных. Жирная туша в коричневом рединготе, надетом поверх бронежилета. Галстук, жокейские сапоги, лоснящиеся от лака волосенки. Респектабельный азиат, прикидывающийся белым. Карьера Тана пошла в гору после окончания войны тонгов. Судачили, он отрезал яички вожаку противоборствующего клана.

Ялиню принадлежали опиумные курильни, подпольные бары и бордели. Он организовывал бойцовские поединки, поставлял сутенерам китаянок. Бизнес мигрантов требовал его одобрения, а одобрение Тана Ялиня стоило денег. Сколько раз проклял себя Гао Синьган за то, что, задумав открыть ресторан, попросил родственника о финансовой помощи? Не счесть проклятий. Кредит был выплачен, но Тан Ялинь закабалил кузена. Или плати, или «Тьянлю» сгорит, как сгорела прачечная на углу. Мало ли в Нью-Йорке пепелищ?

Кистень трепался с патрульными сержантами, развязно хлопая их по плечам. Шэнь надеялась проскочить незамеченной. Но удача отвернулась.

— Кто же это бежит? — умилился Тан Ялинь, выпячивая брюхо. — А поздороваться с дядюшкой?

Сержанты ухмылялись скабрезно. Шэнь подошла, трепеща. Не от страха — от омерзения. Хотелось силой фантазии превратить Ялиня в жабу.

— Здравствуйте, дядя Тан, — сквозь зубы выговорила она.

Взгляд Ялиня елозил по девичьей фигуре. Неужели в жилах этой свиньи течет та же кровь, что текла в жилах бабушки Фан?

Шэнь любила бульварные романы про Фу Манчу. Папа говорил, они глупые, говорил, писанина Сакса Ромера выставляет китайцев язычниками и разносчиками инфекций. Шэнь соглашалась, но до чего же захватывающими были похождения Найланда Смита!

Она подумала, что Тан Ялинь и есть Фу Манчу. «Глаза, впитавшие все коварство Востока…»

— Заработался я, — посетовал Ялинь. — Упустил момент, когда моя любимая племянница стала молодой женщиной. Да какой красивой! Что за ноги, что за грудки! — Он протянул к лицу Шэнь руку, привыкшую сжимать смертоносный кистень. Шэнь отпрянула инстинктивно. Ялиня это не смутило. — Я ведь сажал тебя на колени. Ты помнишь? Помнишь, как сидела на коленях своего дядюшки?

— Простите, — отчеканила Шэнь. — Много дел.

— Конечно, конечно. — Ялинь почесал подбородок. — Нет спасу от посетителей. И я их понимаю. Устрицы на пару! С имбирем и чесноком, в соусе из черных бобов! Такие вкусные устрицы ел я только в детстве у бабули Фан. Лети же. И скажи отцу, я зайду вечером. Нам стоит кое-что обмозговать.

Настроение было испорчено. Шэнь, сжав кулаки, шла вдоль заколоченного пассажа, а в спину ей несся смех Тана Ялиня.

* * *

Гао Синьган носится по комнате, швыряя на пол книги, переворачивая коробки, вытряхивая под ноги чеки и документы. Ярость переполняет его.

— Сволочь! — шипит Гао. — Каков подонок!

Перед глазами маячит рыло кузена. Тан завалился в «Тьянлю» перед закрытием. Заказал устрицы. Ел, шумно высасывая моллюсков из раковин, причмокивая и отрыгивая. Сущий кабан в бронежилете! Он сказал, пора пересмотреть договор. Плата за спокойную жизнь Синьганов несоразмерно мала.

«Твой бизнес процветает, братец. Ты кормишь весь Манхэттен, а я голодаю. Я! Твоя кровиночка! В то время как рестораны вспыхивают сами по себе! Сколько, по-твоему, стоит исправная проводка, а? В пять раз больше, чем ты даешь сейчас».

Гао не поверил своим ушам. В пять раз? Даже если он взвинтит цены до уровня кафе Рокфеллера, даже если станет работать круглосуточно, он не сможет выплачивать оброк. Тан знал это. Тан предложил альтернативу.

В комнате, перевернутой вверх дном, глубокой ночью, Гао стонет от бессильной ярости. Слова кузена возвращаются глумливым эхом:

«Ты не бизнесмен, братец. Источник дохода у тебя под носом. Шэнь. Отдай ее мне, и мы квиты. Я не обижу крошку. — Тан прерывался, чтобы погрузить язык в соусницу. — Сделаем из твоей дочери Кантонскую принцессу».

«Вон, — рявкнул Гао. — Убирайся вон!»

Тан не обиделся. Он утер губы шелковым платком и, благостно улыбаясь, высыпал горстку монет в тарелку с объедками.