Дракон аккуратно вложил кольцо в руку Шэнь.

— Это мой глаз, — пояснил он. — Глаз подскажет, адекватна ли замена. Найдите человека с фантазией, не уступающей вашей, и дайте ему кольцо. Вручить кольцо должны лично вы, дочь мастера. Человек станет драконьим поваром, а вы продолжите готовить ваши великолепные шарики. Но помните, — он нацелил на Шэнь палец, — я даю вам семьдесят два часа. Не отыщете повара — заберу вас силой, а из вашего отца сделаю кости для маджонга. Сыграем в моих покоях в перерыве между приемом пищи.

Голодная ухмылка — ухмылка Фу Манчу — отпечаталась на сетчатке Шэнь. Лампа погасла, комната погрузилась во мрак, взвизгнула Това, но Шэнь продолжала видеть улыбающееся чудовище, его сияющие зубы. Спустя пять секунд свет зажегся. Това металась по гостиной с ножом.

Дракон пропал, но Шэнь чувствовала, что он поблизости. В ее кулачке был зажат Драконий Глаз. Асимметричный камень вонзался в линию жизни.

* * *

Четырнадцатого августа Чайна-таун остался без кантонского риса. «Тьянлю» не отворил двери посетителям.

В квартире над рестораном Гао Синьган рвет на себе волосы и всматривается в каракули семнадцатилетней давности. Они бесполезны, зато теперь Гао видит, что напутал с заклинанием. Бабушка Фан ни при чем. Во всем виноват он сам.

Гао взывает к духам, к американскому Господу, к покойной супруге. Он корит себя еще и за то, как грубо обошелся вчера с Товой. Заорал, заявив, что она чужачка, что лезет не в свои дела, что он разберется без еврейской великанши, и вытолкал за дверь. Все, к чему он прикасается, гибнет. Он не желает, чтобы Тову постигла участь Тьянлю и Шэнь.

Когда дочери не станет, он повесится. Или утопится в Ист-Ривер. Или забаррикадируется на кухне и подожжет ресторан. Он обязан был пресмыкаться перед кузеном, платить, сколько тот скажет, или бежать, забрав из Нью-Йорка дочь. А он согрешил, призвав Дракона, измарал себя в крови Тана Ялиня. Нет ему пощады, но при чем тут Шэнь?

«Вздернусь, — твердо решает Гао. — Или кинусь под поезд. Или нападу на полицейского, чтобы избил меня до смерти».

В шесть вечера в спальню, держась за руки, входят Шэнь и Това.

«Что я творю! — ужасается Гао. — Бичую себя вместо того, чтобы быть с семьей!»

— Вы здесь… — Он всхлипывает. — Простите, родные…

— Так уж и быть, — говорит Това, разворачивая свежий номер «Джуиш дейли форвард».

— Прощаем, — говорит Шэнь. Хрупкий сосуд с волшебством, на которое позарился дракон из сказки! — Това кое-что придумала.

— Итак. Йа охель батахат — не повторяй эти слова, детка, они некультурные — обратился ко мне на идише. Он сказал, мой народ вкусный, потому что склонен к творчеству. Нам нужен производитель фантазий, но мы должны быть уверены в их качестве.

— Не понимаю, к чему ты клонишь…

— Творческие люди, — говорит Това. — И не корчь такую мину, Шэнь. Речь идет о твоей жизни. Поваром дракона может стать известный писатель, композитор или художник. В Нью-Йорке их как тараканов.

— Но писатели, композиторы, художники живут в небоскребах.

— Как бы не так, Гао. Сема с Мотт-стрит кропает стишки и мнит себя гением, а питается сухим пайком за никель. Но Сема не подойдет. Надо наверняка. Знаменитость.

— И ты нашла такую? — с надеждой вопрошает Гао.

— Нашла, — не без гордости говорит Това. — Поэт из Советской России. Очень известный на просторах моей бывшей родины, о нем даже «Нью-Йорк Таймс» написал.

— Мы поедем в Россию? — моргает Гао.

— В Бронкс. «Новый мир» устроил поэту гастроли. Он выступает в капиталистическом Вавилоне, который клеймит. Сегодня в восемь тридцать.

* * *

Они не успели к началу. На станции Фултон-стрит полицейские паковали мигрантов, им пришлось мариноваться в участке. Шэнь думала, не Бог ли пытается остановить их руками копов? Не дать совершить непоправимое. Разве это правильно: губить невинную жизнь, чтобы выкрутиться самому?

Но спустя мгновение иррациональный страх захлестывал мысли о справедливости. Мерещилось, что из-за прутьев обезьянника ухмыляется Дракон. Наблюдает, стоя в полумраке под эстакадой. На каждом перроне мелькала шляпа с золотой тесьмой, и кто-то шел за поездом по туннелю…

Район Моррисания в Западном Бронксе состоял из обшарпанных многоквартирных домов. Сухой закон тут будто бы отменили. У кабаков псы ели блевотину пьяниц. Адепты морфия слонялись по проезжей части. Ровесница Шэнь приставала к мужчинам побогаче с недвусмысленными предложениями.

Гао, Това и Шэнь, обнявшись, шарахаясь от прохожих, домчали до пересечения Шестьдесят седьмой стрит и Третьей авеню и юркнули в ярко освещенное фойе «Централ Опера Хаус». Билетер указал на дверь, из которой грохотал зычный голос.

Зал был забит битком: тысяча, две тысячи человек? Шэнь ужасно смутилась. Самозванка в мраморном дворце с лепниной. Но Това поволокла ее к свободным креслам. Шэнь заметила, что и ценители поэзии в большинстве — не буржуа. Дешевые сорочки, брюки из бумажной ткани. Чужаки, бежавшие за лучшей долей, не пожалевшие полдоллара, чтобы послушать знаменитого земляка. Шэнь уселась между Гао и Товой и забыла про зрителей. Даже про Дракона забыла. Ее внимание поглотил выступающий.

Поэт не походил на стихотворцев, какими их представляла себе Шэнь. Ростом с Тову, коротко стриженный, атлетически сложенный. Крупные черты выразительного лица. И стихи его не имели ничего общего с мелодичными стихами обожаемого Шэнь Лонгфелло. Они звучали, как бой дикарских барабанов. Сам язык — естественно, девушка не понимала ни слова — рычащий, наждачный, состоящий из набора непроизносимых звуков, был как индустриальная симфония Манхэттенского терминала.

По дороге в Моррисанию Шэнь переспросила трижды, но мозг отказывался заучивать имя Поэта. Во-Ло-До… Тарабарщина! Как они это запоминают? Как по-русски можно признаваться в любви или сочинять лирику?

Но у Поэта получалось! Он водил в воздухе рукой, подчеркивая ритм, отрезая лишнее. Снял пиджак, оставшись в жилетке. Грудной бас действовал на Шэнь магически. Она впала в транс, загипнотизированная декламацией. И вдруг слова Поэта овеществились. Бруклинский мост вырос над статной фигурой.

— Папа, ты видишь? — охнула Шэнь.

— Вижу что? — растерянно спросил Гао.

— Не важно.

Мост растаял, но на его месте возник город. Была ли это Москва или сон Герберта Уэллса? Шэнь не знала. Грандиозные здания пронзали шпилями облака. Вращались шестеренки. Дирижабли с кумачовыми стягами парили над монументальным дворцом, увенчанным статуей: каменный дяденька указывал рукой на потрясенную Шэнь. А голос Поэта рокотал громче и громче, образы материализовывались и пропадали. Строка оборвалась. Зрители разразились аплодисментами.

Поэт не улыбался, не радовался произведенному эффекту. «Грустный он», — подумала Шэнь. Опустила взор и обнаружила, что кольцо сверкает в кармане. Свет просачивался сквозь волокна кофты. Камень из бурого сделался пунцовым. Глаз Дракона по достоинству оценил фантазию русского богатыря.

Шэнь вновь посмотрела на Поэта. Их взгляды пересеклись. До сцены было далеко, но она видела лицо выступающего так, будто их разделяло несколько футов. Глаза Поэта были темно-карими и печальными.

— Ну что? — Гао наклонился к дочери. — Кольцо дает подсказку? Это он?

— Нет. — Шэнь накрыла ладонью карман. — Кольцо говорит, он не подходит.

* * *

В субботу они разделились. Гао Синьган — бессонная ночь обрисовала тенями его глаза — пошел к знакомому библиотекарю, поклоннику кантонской кухни. Библиотекарь мог составить список доступных нью-йоркских бумагомарак. «В десятимиллионном городе должна наскрестись горстка фантазеров», — сказал Гао. Ночь наградила его еще и решимостью.

Това и Шэнь отправились в Бруклин, в кофейню под названием «Double-R». Зайдя внутрь, Шэнь закашлялась. Табачная мгла окутывала узкое помещение, оклеенное желтыми обоями, декорированное бамбуком и портретами европейских писателей. Посетители прикуривали одну сигарету от другой, бесновато жестикулировали, выдыхая в лица собеседников сизый дым. Гости из Чайна-тауна присели за столик.