– Сейчас? – спросила Наоми.

Петрос сглотнул.

– Ты уверена? Если…

Но она уже сорвалась с места – чтобы не успеть передумать. Задержав дыхание, Наоми протиснулась в дыру и встала, ничем не защищенная, посреди некогда прекрасного двора величественной синагоги.

– Не покинь меня, Господи, – пробормотала она и бросилась вперед по мраморным плитам.

За эту голодную зиму она сильно исхудала и стала такой легонькой, что ступала совсем неслышно в своих мягких туфлях. Она потянулась к ящику и схватила его. В ноздри хлынули сладкие ароматы перцев и томатов, придавая ей сил, и уже через несколько секунд она передавала неслыханные яства Петросу. Сердце Наоми пело. Она справилась! Осмелилась войти в логово льва и забрать пищу, которую чудовища похитили.

И тут внезапно она услышала это: писк, жалобный и тихий, но не умолкающий. Растерянная, Наоми оглянулась. Звук раздался снова. Это не был окрик охранника или коллаборациониста. Нет, плакал ребенок.

Ее глаза метнулись к свертку на земле, и она увидела, что из любовно завернутого белого одеяльца торчат, подергиваясь, две крохотных ручки. Наоми непроизвольно охнула.

– Наоми, нет!

Петрос попытался схватить ее, но Наоми уже бежала назад к синагоге по опасной плоскости мрамора. Из-за здания доносился шум; там встречали высокого гостя. Эсэсовец мог появиться из-за угла в любую минуту. Если она не заберет ребенка, его затопчут до смерти, а этого она допустить не могла.

Тяжело дыша, она подхватила малютку с камней. Кровь пульсировала у Наоми в голове, но в ее объятиях ребенок затих, и она ощутила его сердцебиение, призывавшее поторопиться. Еще несколько шагов, и она опять протиснулась в дыру, чтобы передать Петросу свою находку.

– Ты рисковала жизнью, Наоми, ты…

– Отчитаешь меня потом, Петрос. Бежим!

Радость пузырилась у нее внутри, когда она держала на руках ребенка. Петрос подхватил ящик с овощами, и вдвоем они помчались по петляющим улочкам Салоник, стремясь оказаться в безопасности. Она справилась! Добыла им овощей, чтобы Кристос снова стал сильным. А еще спасла ребенка бедняжки-матери.

– Ты сумасшедшая, Наоми Деметриу! – воскликнул Петрос, когда они подбежали к входной двери его дома и ворвались внутрь. – Храбрая, но безрассудная. Что ты собираешься делать… с ним?

Одеяльце развернулось, открыв их глазам младенца – мальчика, притом необрезанного. Наверняка его мать была еврейкой, раз пришла искать утешения у стен синагоги, поэтому, вероятно, ей просто не выпало возможности провести церемонию. Все раввины в Салониках были заняты чтением молитв по бессчетным мертвецам.

– Сама не знаю, – призналась Наоми, заворачивая ребенка обратно.

Мать Кристоса вышла им навстречу.

Миссис Арити обняла Наоми, повосхищалась овощами и склонилась над малышом. Все испытывали радость и облегчение. На секунду Наоми представила охранника, пинающего мертвую женщину, и задумалась, что было бы с ней, если бы он ее поймал, но отогнала от себя эту мысль. Она была в безопасности, и сегодня на ужин их ждал сытный суп.

– Где Кристос? – спросила она.

– В постели.

Наоми знала, что ответ будет таким – как обычно. Кристос и Петрос записались в добровольцы, чтобы сражаться с итальянцами, когда те в 1940-м вторглись в их страну, и ушли на фронт, распевая военные песни. О, как Наоми гордилась своим прекрасным возлюбленным в тот момент! Всего шестнадцать лет – а уже такой высокий, и сильный, и готовый «размазать этих макаронников». Как и все они. Греческое радио сообщало об одной победе за другой; все выглядело так, будто греки успешно теснят захватчиков. Никому не победить греческих храбрецов, настаивали в новостях, и это была правда.

Пока не пришли немцы.

Гитлеровские танки пересекли их границу в тот же день, когда Петрос притащил Кристоса домой с поля боя – раненного и белого как смерть. Пуля пробила возлюбленному Наоми легкое, и в полевом госпитале ему сделали операцию. Та прошла успешно, но он ужасно ослабел и нуждался в отдыхе и восстановлении. Мать все устроила для него у них дома, но три дня спустя войска вермахта ворвались в Салоники. Они отняли у местных жителей жилье, их урожай и их лекарства, и почти год спустя Кристос все еще был опасно слаб.

– Этот малыш его развеселит, – решительно сказала Наоми и прошла к нему в спальню.

Ее любимый полусидел в подушках, накрытый одеялом по грудь. Он был бледный и худой, но при виде Наоми на его истощенном лице проступила улыбка.

– У тебя получилось!

Она наклонилась его поцеловать.

– Само собой.

– Я боялся за тебя.

– Со мной все хорошо. Я все сделала быстро. Никто ничего не заметил.

– Теперь-то уж, наверное, заметили.

– О да! Вот они разозлились! Но их жирные свиньи и так проживут, а у тебя будет чудесный наваристый суп, чтобы ты выздоравливал.

Он усадил ее на кровать и перевел взгляд на сверток:

– Это не овощи, Наоми.

– Нет. Его мать умерла, Кристос. Я не могла его бросить.

– Ну конечно, не могла. – Он поцеловал ее. – У тебя слишком мягкое сердце.

– В противном случае ты не любил бы меня.

– Если бы это сохранило тебе жизнь, то да.

Наоми покачала головой:

– Вы с Петросом одинаковые! Я же жива, видишь?

– И это чудесно! – согласился Кристос. Потом посмотрел на ребенка, и его лицо смягчилось. – Можно мне его подержать?

– Держи. – Наоми осторожно передала Кристосу младенца.

Он поглядел на Наоми, и его глаза увлажнились от слез.

– Ты спасла ему жизнь!

– Любой на моем месте поступил бы так же.

– Но все-таки это сделала ты. Значит… теперь он твой? – Кристос сглотнул и поправился: – Наш с тобой?

По спине Наоми побежала дрожь.

– Наш ребенок, Кристос?

– Наш ребенок, которого мы вырастим вместе.

– Только не вздумай вбить себе в голову эти глупости, братик, – перебил его Петрос, входя в комнату с кружкой козьего молока и детским рожком. – Мама говорит, что ребенка можно накормить вот этим, но мы не можем себе позволить еще один рот. Я уже отправил человека в приют, сказать, чтобы его там ждали.

Руки Кристоса крепче сжались вокруг спасенного младенца, и он перевел взгляд на Наоми, ожидая, что та запротестует. Она и хотела, честное слово, но знала, что Петрос прав. Молоко необходимо было беречь для Кристоса. Если они станут кормить им ребенка, ее любимый может умереть. В Салониках в 1942 году приходилось делать непростые выборы.

– Монахини лучше о нем позаботятся, – заверила она Кристоса, гладя мягкую головку малыша. – А у нас скоро будут собственные дети.

– Не очень скоро, – поправил Петрос. – Свобода сейчас важней.

– Но что такое свобода? – спросил Кристос задумчиво. – Она в том, чтобы управлять своей страной или просто своим домом?

Петрос в ужасе вытаращился на него:

– Это одно и то же! Ну же, Кристос! Неужели ты уступишь и позволишь Гитлеру забрать Грецию?

– Он уже ее забрал, Петрос! Так, может, пора перестать волноваться о том, кто всем руководит, и больше заботиться друг о друге?

У Наоми защемило сердце. В словах Кристоса была немалая доля правды, но, лежа в постели, он не видел, что творят с их страной немецкие оккупанты. Сначала они захватили в Салониках власть, потом их улицы, а теперь захватывали и дома – отбирали у людей их деньги и свободу, особенно у евреев. Пока что богомерзкие Нюрнбергские законы, по которым евреи считались «недочеловеками», в Греции еще не действовали, но именно еврейские дома в первую очередь реквизировали для нацистских офицеров, еврейские пайки сокращали, а мужчин-евреев хватали на улицах и заставляли работать на оккупантов. Немцы захватили контроль над рестораном родителей Наоми, в двух кварталах отсюда, поставили туда немецкого шефа и вынудили ее семью обслуживать заносчивую нацистскую клиентуру, почти не платя за это.

– У нас скоро будут собственные дети, – повторила она Кристосу, целуя его, прежде чем перевести взгляд на его старшего брата. – Я сама отнесу малыша в приют, Петрос.