Национальная принадлежность, сказал Ферри, действительно не может быть ничем иным, как личным решением.

Вода текла из ржавого крана в ванну. Она не лилась, а журчала. Когда ванна наполовину наполнилась, Льву велено было в нее влезать. В сумеречном свете помещения, выложенного кафельной плиткой, стояли несколько дюжин ванн, но только в трех из них купались. Одна женщина в голубом халате присматривала за ними. Она проверяла уровень и температуру воды, помогала, если надо, зайти в ванну или выбраться из нее. Почти ничего не говорила, объяснялась жестами, взглядами. Вероятно, она перевидала сотни людей, входящих в ванны и произносящих одни и те же фразы. На ее именной табличке значилось «Ирина», а фамилия была сокращена до одной заглавной буквы.

Лев ступил в ванну, помедлил, потому что вода показалась ему слишком горячей, но он знал эту игру от своей матери, которая всегда утверждала, что не слишком горячо. Что здесь сложного? Если садившийся в ванну говорил, что слишком горячо, значит, так оно и было. Чего не мог знать остававшийся вне ванны. Значит, вода слишком горячая, но Лев все-таки сел, его купальные трусы надулись пузырем, он попытался это пресечь и уже чувствовал мурашки, которые побежали по всему телу, где-то посередине между болью и удовольствием. И застонал.

Ирина, наверное, смогла правильно истолковать звук и сделала воду холоднее, Лев благодарно улыбнулся ей. Значит, здесь бывает иначе, чем дома.

Только когда он погрузился до подбородка, кран закрыли. Бормотание из других ванн Ирина пресекала шипящим звуком. Она вылила в ванну Льва содержимое специальной кружки, распространился аромат лаванды, розмарина и чего-то еще. Лев погрузился на дно. Так, должно быть, чувствовала себя капля, которая растворялась в реке Изе.

Это телесное ощущение было новым. Его руки не заканчивались там, где были кончики пальцев, они переходили в воздух. Его подошвы различали каждую кафельную плитку, каждую трещинку. Его ноги чувствовали себя так, будто больше никогда не устанут. Но все же он чувствовал усталость.

В раздевалке Лев подошел к зеркалу и нашел свое лицо красивым. Никогда раньше он так не думал. Он поворачивал голову из стороны в сторону. Его кожа была светлой, веснушчатой, хоть зимой, хоть летом. Волосы прилипли к голове, он протер их полотенцем и засмеялся, потому что они торчали во все стороны. Он выжал свои плавки, повесил их на штангу. Что-то снова привлекло его к зеркалу. Ощупал свои щеки и губы, представил себе, что это чужие руки, потом провел скользящим движением по груди и вниз, между ног. Его член встал. Он тотчас убрал руку, огляделся. Голоса? Нет, кроме капель с его плавок, все было тихо. Он взял одежду и полотенце, прижал все это к себе и пошел в одну из кабинок.

Растворение границ его тела уже не покидало его. С этим чувством он отправился к себе в комнату, лег на кровать и читал, потом пошел в столовую, где улыбался и ничего не говорил; с этим чувством он встретил вопросительно-осведомленный взгляд Ферри; с этим чувством сидел вечером на скамейке и ждал белочек. Они прибегали одна за другой, пока вся лужайка не заполнилась ими; рыжевато-коричневые, со светлым брюшком и пышным хвостом, без страха перед курортниками. Все было в движении, как будто земля шевелилась, как будто деревья протягивали ветки вниз, чтобы белочки могли взбираться и спускаться, неустанно, гонимые необъяснимой спешкой, может быть, радостью.

К нему подошла Лоня, дала ему орехов. Они присели на лужайке на корточки. К ним подбегали белочки, Лев не успевал совать руку в пакет, у него закружилась голова, ее колено рядом с его, они сидят бок о бок. Когда их пакеты опустели, Лоня обняла его, прижала к себе. Он приник лицом к ее шее, вдохнул запах мыла и пота, ощутил ее ключицу. Так вот что это было — должно быть, то самое, о чем все говорили.

Дед не спрашивал, откуда он пришел. Он лежал в кровати и читал, при этом вздыхал, переворачивая страницу, как будто книга ему очень нравилась или совсем не нравилась.

Свет лампы на ночном столике косо падал на его лицо, руки и книгу. Ферри, вообще-то, читал только тонкие книги, толстые не любил. На тех, кто много болтал, он не хотел тратить свое время. Эта же книга была необыкновенно толстой для читательских привычек его деда.

Лев разделся, аккуратно сложил одежду, надел пижаму, умылся, почистил зубы, сходил в туалет — он присутствовал здесь и все-таки пребывал где-то далеко. В кровати он еще раз продумал свой план. Завтра снова примет травяную ванну и снова увидится с Лоней.

Почему белочки прибегали на закате солнца?

Почему кожа Лони была такой мягкой?

И откуда у нее эти пакеты с орехами?

Господин Раду появился к завтраку без своей жены. Он боялся, что она простудилась. Ферри напомнил, что после процедур надо как следует одеваться. И соблюдать постельный режим — важно; мол, лежать — главное в жизни, важнейшее.

Его жена это знает, возразил господин Раду, дело не в лежании, причина в температуре воды. Здесь, похоже, в последнее время на всем экономят, даже на этом. Лев удивился, он находил воду чудесно теплой, даже горячей, его согревала сама мысль, что сегодня после обеда ему снова можно будет искупаться. Он энергично намазал свой хлеб медом. Лоня бросила на него через стол заговорщицкую улыбку. Увидит ли он ее сегодня вечером? На том же месте, в тот же час? Достанешь ли ты орехи на сей раз? Он не добрался до следующих мыслей, потому что Лоня уже повернулась к художнику.

Без успокоительного присутствия своей жены господин Раду, казалось, был гораздо менее расположен к тому, чтобы уступать ведение застольного разговора деду. Несколько раз оба заговаривали одновременно; что бы ни сказал один, другой ему возражал. Звали ту массажистку Анна или Анка? Ее, без сомнения, зовут Анна, так она аккуратно и нежно массирует, замечал господин Раду. Следовало ли после ванны вытираться полотенцем или оборачиваться в него? Непременно вытираться основательно, может, из-за этого его супруга и простудилась, сказал Ферри. Пожилая дама рядом с Силасом сделала одно неловкое движение, и ее костыли упали на пол. Господин Раду встал, снова повесил их на спинку стула. Этой паузой она воспользовалась, чтобы обратиться к Ферри, и спросила его о его профессии мастера часовых стекол, на что тот ответил вполне безобидно.

На обратном пути в комнату Ферри попытался сподвигнуть свой портсигар к выдаче сигареты, но заданная механизму пауза еще не истекла. Он с проклятием сунул портсигар в карман. Лев удивлялся своему деду. Собственно, нет причин для разлада с господином Раду. Оба здесь были завсегдатаями, беспокоились о качестве еды, о процедурах, об условиях размещения. Вероятно, причина заключалась в чем-то ином.

Лев чувствовал себя уже опытным курортником, когда во второй половине дня лежал в ванне. Он знал, куда сложить одежду, когда ступить в ванну, при каком уровне воды ложиться в нее, когда добавят травы и когда смолкнут разговоры других курортников. Он знал, что надо немного посидеть в ванне перед тем, как снова вставать, тщательно вытереться, обильно пить. Все приготовления и всё, что делается потом, служит тому, чтобы подольше побыть в воде. Он садился (всегда в чуть горячую) ванну, Ирина бросала на него насмешливый взгляд, потом доливала ему холодной воды. Он выдавливал воздух из плавок, погружался в воду по подбородок. И пусть теперь к нему приблизится то, что тянулось весь остаток дня откуда-то издалека.

В ванне ему становилось ясно, что красота Лони не из тех, что сразу бросается в глаза. Скорее таинственная, как те речные гальки, которые проявляют свой цвет только в воде. Когда он закрывал глаза, ее рот, нос и глаза складывались в целое лицо. Важно было не только точное положение, но и пространство между ними.

Когда Ирина приходила снова (всегда немного раньше положенного), он отстранял свои мечтания и размышления. Ему требовалось некоторое время, чтобы дать своему телу приказ пошевелиться.