Настало время обеда и с ним – объявление Линдзи о ранней увольнительной.

– Ура! – вскричал Цып Противолет, – мы со стариной Сосунгом, раз уж в наряде на увольнение по правому борту, тут же направимся на эту Аллею Плезанс, а там поглядим одним глазком на Маленькую Египтянку да тот полинезийский экспонат, а коли успеем – так еще и на африканских амазонок – о, и ты, парнишка, не беспокойся, ежли тебе чего надо будет объяснить, бери и спрашивай у меня!

– Пойдемте, мальчики, – Шевролетта Макаду, помавая сигаретиной в мундштуке, инкрустированном брильянтами из хрусталя, – я как раз на работу, могу вас и за кулисы Южных Морей провести.

– Фу ты ну ты, – из носа у Дарби потекло.

– Сосунггг? – возопил Линдзи, но тщетно. Меж ними пронеслись толпы колоритно разодетых аэронавтов, а корабли всё прибывали и взлетали, и громадный импровизированный аэродром бурлил отвлеченьями и случайными встречами…

По сути, в этот самый миг кому же случилось прибыть – на борту величественного полужесткого судна итальянской конструкции – как не давнему другу и наставнику ребят профессору Хайно Вандерсоку из Йельского университета, с едва подавляемым ужасом, запечатленным на чертах его, при снижении аппарата отчаянно занятому тем, чтобы удержать и укрепить на голове своей цилиндр, чьи вмятины, шрамы и отступленья от цилиндричности повествовали о его долгой и полной приключений истории столь же красноречиво, сколь и устарелость самого его фасона.

– Газовые гузыри галопом, до чего ж превосходно, парни, вновь видеть вас! – приветствовал их Профессор. – Последнее, что я слыхал: вы хлебнули горя в Новом Орлеане, несомненно упромыслив в себя больше аллигатора à l'étouffée[12], чем «Беспокойство» способно грузоподъять!

– О, забот на час-другой, быть может, – признал Рэндолф, и выраженье лица его намекнуло на желудочные воспоминания. – Скажите ж нам, Профессор, как продвигается ваша работа? Какие чудеса явила недавно Лаборатория Слоуна?

– Ну, в общем, есть один студент профессора Гиббса, к чьим трудам действительно стоит присмотреться, юный Де Форест, с электричеством он сущий колдун… вместе с гостем из Японии г-ном Кимурой – но скажите-ка, где здесь умирающему от голода педагогу и его пилоту можно раздобыть парочку этих знаменитых чикагских бифштексов? Мальчики, хочу представить вам Рея Ипсоу, без которого я б до сих пор пребывал во Внешнем Индиянаплюйсе, ждал какого-нибудь междугороднего, что никогда не приходит.

– Я с вами, ребятки, разок разминулся в той хартумской заварушке, – поставил их в известность общительный небоход, – пока пытался выбраться из города в паре шагов перед армией Махди – увидел, как вы проплываете над головой, пожалел, что сам не на борту с вами, пришлось довольствоваться тем, чтобы прыгнуть в речку и пережидать там, пока вся эта свистопляска не поутихнет.

– На самом деле, – припомнил Линдзи, Историк Подразделения, – мы попали во встречный ветер и оказались посреди какой-то неприятности в Ольтре-Джуббе, а совсем не в Алексе, где рассчитывали на пару-другую недель поучительного развлеченья, не говоря уж об атмосфере поцелительней.

– Ей-ей и господи помилуй, – воскликнул Профессор, – если я вижу не Мерла Выдавая!

– И от него по-прежнему добра не жди, – просиял тот.

– Значит, представлять друг другу никого не нужно, – высчитал Линдзи.

– Не, мы с ним старые подельники, еще по Коннектикуту, это задолго до вас, парни, я, бывало, починял ему всякое время от времени. А кто-нибудь из вас не мог бы нас с ним вместе щелкнуть?

– Еще б! – вызвался Майлз.

Обедать они отправились в мясную ресторацию поблизости. Хотя встречи с Профессором доставляли им удовольствие всегда, эта несколько отличалась – неким осенним непокоем, таящимся в климате теплого празднования, которое вызывало психожелудочные наскоки боли, каковыми, как Рэндолф по опыту знал, пренебрегать он мог лишь на свой страх и риск.

Посетивший несколько полезных симпозиев, где командиров воздушных кораблей обучали методам сокрытия обид, Рэндолф умел теперь определить, что с ума Профессора что-то нейдет. Что любопытно отличалось от обычного «стиля» благонамеренного старого добряка, застольные замечания его сегодня звучали все кратче, по временам вообще-то приближаясь даже и к отрывистости – и едва лишь состоялся выход пирога à la mode[13], как он попросил чек.

– Простите, голубчики, – нахмурился он, подчеркнуто вытаскивая старомодные железнодорожные часы и напоказ сверяясь с ними. – Очень бы хотелось мне задержаться и с вами поболтать, однако нужно разобраться с одним дельцем. – Он резко встал – как и Рей Ипсоу, который, сочувственно пожав ребятам плечами и пробормотав Рэндолфу:

– Я за ним пригляжу, – последовал за видным йельским грамотеем, а тот, оказавшись снаружи, зря времени не тратил: тут же остановил коляску, взметнувши один зеленый и затребовав гнать во всю прыть, и вот так-то сорвались они с места – и прибыли в «Дом Палмера», где должностное лицо за стойкой отдало честь Профессору, поднеся пальцы к полям несуществующей шляпы.

– Покои на крыше, Профессор, езжайте вон тем лифтом, он делает только одну остановку. Вас ожидают. – Если в голосе его и звучала толика веселого презрения, профессор Вандерсок был слишком озабочен и оную не заметил.

Рею Ипсоу быстро стало явно, что друг его приехал в город заключить сделку с силами, кои можно описать – мало рискуя при этом преувеличением – как зло. В покоях наверху они обнаружили плотные шторы, задвинутые против праздничного поселка, лампы, редко распределенные в нескончаемом сумраке табачного дыма, никаких срезанных цветов или растений в горшках, безмолвие, лишь редко размечаемое речью, да и то обычно телефонической.

Едва ли можно было ожидать, что такой прославленный могол, как Срездол Вибр не посетит Всемирную Колумбову выставку. Вместе с очевидным притяженьем тысяч ее торговых возможностей Чикагская ярмарка также, по случаю, могла предложить обширные приливы и отливы безымянности, когда можно было встречаться и заключать сделки без того, чтоб за вами непременно при этом наблюдали. Ранее тем же днем Вибр сошел со своего частного поезда «Джаггернаут» на зарезервированный лично для него перрон Союзного вокзала, лишь накануне вечером отбыв из депо Гранд-Централь в Новом Йорке[14]. Как обычно, был он под личиною, а сопровождали его телохранители и секретари. Вибр нес трость черного дерева, чьей рукоятью служила золотая и серебряная сфера, протравленная так, чтобы представлять собою точный и подробный земной шар, а внутри ствола ее скрывался механизм, состоящий из пружины, поршня и цилиндра, предназначенный для сжатия заряда воздуха, посредством коего наружу в любого, кто осмелился б его оскорбить, выталкивалась мелкокалиберная картечь. Его поджидало наглухо закрытое моторное транспортное средство, и он, словно бы сверхъестественным вмешательством, оказался перенесен в величественное заведение, определяемое улицами Государственной, Монро и Уобашем. По пути в вестибюль к нему подступила пожилая женщина, одетая респектабельно, но не роскошно, и воскликнула:

– Будь я вашей матерью, придушила б вас в колыбели. – Спокойно Срездол Вибр кивнул, поднял свою пневмотрость черного дерева, взвел курок и нажал на спуск. Старуха накренилась, покачнулась и рухнула, как дерево.

– Передайте медику заведения, что пуля всего лишь у нее в ноге, – любезно сообщил Срездол Вибр.

Никто не вызвался принять у профессора Вандерсока цилиндр, поэтому он оставил его у себя на коленях, как неуверенный в себе молодой актер мог бы держать «реквизит».

– С вами хорошо ли обращаются в «Отеле Стокмена»? – поинтересовался магнат.

– Ну, вообще-то, я в «Таверне мясоделов» на перекрестке Сорок седьмой и Эшленд. Прямо посреди Скотобаз и прочего…