– Такой выбор?

– Никуда не поедешь, Кит.

– Да ну? – Вырвалось, именно таким тоном, не успел мальчик и подумать, да и не слишком глубоко отметил он, какой печалью затопило лицо Уэбба, обычно слегка запрокинутое нынче ввиду всевозрастающей высоты Кита.

– В таком разе, – Уэбб, делая вид, будто роется в какой-то канцелярщине сменного мастера, – езжай, когда захочешь. Мне в ажуре. – С тех пор они почитали за обычай не встречаться взглядами, что, как оно окажется, никогда больше и не случится, уж точно на сем пустынном подветренном бреге, чье захолустье – смерть.

– Крутовато ты с ним, – казалось Майве.

– И ты туда же? Когда ты в последний раз на него глядела, Май, он больше не клятая детка, нельзя уже с ним просто как с девчонкой, покуда он уже, к черту, ни на что годен не будет.

– Но он же наша детка, Уэбб.

– Жопа деткина. Он достаточно взрослый и уж точно достаточно большой, чтоб видеть, что тут к чему. Как вся эта сделка устроена.

Вовсе не сразу, лишь после того, как Кит уехал и душевные волненья приподзатупили свою ножевую остроту, Уэбб начал припоминать, как он сам и его собственный отец Кули ходили и ходили кругами, и так же громко, и так же бессмысленно, и он даже не мог вспомнить, о чем они спорили, не всякий раз. И пусть Уэбб был младше, когда Кули умер, ему никогда не приходило в голову, с того дня до нынешнего, что Кули могло быть так же, как Уэббу сейчас. Он задался вопросом, не так ли оно будет для него всю оставшуюся жизнь – он-то так и не выправил ничего между собой и своим Па, и то же самое вот сейчас, словно какое-то чертово проклятье, между ними с Китом…

Майва проводила Кита на станции, но прощанье вышло прохладным и не слишком-то обнадеживало. Он делал вид, будто не понимает, почему больше никто не явился – никто из мужчин. На ней была ее церковная шляпка – «церковь» чаще случалась под открытым небом, старый бурачный бархат накопил в себе сколько-то лет походной пыли и выгорел от солнца вдоль множества своих миниатюрных хребтов. Совсем недавно же Кит был слишком маленький, не глядел сверху вниз – и не замечал этого. Она суетилась, выбегая со станции и вбегая, удостоверялась, что часы работают, как положено, выясняла, что можно, о местонахождении поезда у телеграфистки и ее помощницы, отнюдь не раз спрашивала у Кита, достаточно ли, по его мнению, она сложила ему еды в дорогу. Корнуэльских пирожков и тому подобного.

– Это ж не навсегда, Ма.

– Нет. Конечно нет. Только я, просто, не знаю…

– Может, ничего и не получится. Легко представить, фактически, что так и происходит.

– Ты только об одном не забывай, о почерке. В школе всегда писал так аккуратно.

– Я буду тебе писать, Ма, регулярно, чтоб ты за этим сама приглядывала.

Вот зашевелились вдоль линии городских поездных наблюдателей, как будто они получили сигналы из незримой дали в этой своей совместной грезе наяву, а может, как кое-кто клялся, будто увидели, как рельс шевельнулся, лишь на волосок, задолго до дымка из-за подъема или паровых свистков в отдалении.

– Я больше тебя не увижу. – Нет. Этого она не сказала. Но могла б, так легко. Взгляд от него. Любой крохотный жест крушения этой тщательно поддерживаемой позы молодого человека обратно до мальчика, какого ей хотелось, как ни крути, удержать.

Вызов поступил всего неделей ранее, посреди ночной вахты, которую Собратья, даже в сию эпоху неупотребительности, тем не менее продолжали – каждую ночь – стоять. Мальчик с лицом, как у ангелочка на старой картине, в рыхловатой кепке с повернутым вбок козырьком возник с телефонным аппаратом, чей шнур тянулся за дверь в едва освещенную тьму. Мог быть и кто-то слишком запоздавший со своим розыгрышем. Мнение на следующее утро, за водянистой овсянкой с хребтовым шпиком и опивками кофе со дня накануне, фактически, разделилось. Навигацких карт в помощь им для нахожденья пути не было. Единственные наставленья – править на зюйд-вест и ожидать коррекции курса от неназванной станции, на неопределенном расстоянии, которая вызовет их посредством нового на борту воздушного корабля устройства Теслы, которое хранило молчание с того дня, как его установили, хоть и бесперебойно питалось электричеством и было безукоризненно откалибровано.

Голосам, звучавшим несколько следующих дней, было трудно приписать какое-либо происхождение в материальной сфере. Даже лишенный воображения Линдзи Носверт сообщал, что всякий раз ощущает плечами тонкий продолжительный озноб, стоит инструменту хрипло зашептать.

Но вот они уловили те весты, что чуть ли не с геометрической точностью доставят их на необитаемые и малоизвестные острова Амстердам и Св. Павел в Индийском океане, недавно аннексированные Францией.

Их несло всего в каких-то дюжинах футов над вздымающимся и враждебным морем, по которому были разбросаны островки из голого черного камня, ненаселенные, без растительности.

– Было время, – вспоминал Майлз Сплошалл, – во дни первопроходцев, когда каждому из этих островков, сколь мал бы он ни был, давалось собственное имя, до того изумительно было изобилие их в море, до того благодарны Богу были их открыватели за хоть какую-нибудь сушу после плавания… а нынче имена утрачиваются, это море откатывается назад к безымянности, каждый остров, выступающий из него, – лишь еще одна темная пустошь. – По мере того, как, уже не названные, один за другим островки исчезали с навигацких карт, а настанет день – и с освещенного мира, чтобы вновь влиться в Незримое.

На некоторых этих скалах, неотступно овеваемых призрачными ветрами, Собратья могли наблюдать рабочие команды, оснащенные страховочными линями: люди карабкались по влажным поверхностям, где едва ли хватало места для того, чтобы вместить их всех, перемещались проворно и целеустремленно, хотя очевидным там не было ничего, даже гуано, ради чего стоило бы рисковать своей безопасностью. Суда, стоявшие на якорях поблизости, были новейшей конструкции и, казалось, несут на бортах вооружение, доступное лишь Европейским Властям. Их присутствие в сих водах, на кое ни в одном из пространных коммюнике, доходивших до ребят из Штаб-Квартиры Собратьев, даже не намекалось, было тайной столь же темной, что и морской пейзаж в штормовом свете.

Последний остров, на котором они могли бы взять скоропортящиеся припасы вроде молока, был Св. Маск, который поначалу, когда они приземлились, выглядел необитаемым. Затем медленно, по одному-двое, начали появляться люди, пока вскорости Собратьев уже не окружило значительное население, а вместе с ним и город, как будто был он там с самого начала, ждал их прибытия… город приличных размеров, англоговорящий, такой чистый и незамусоренный, что все в нем ходили босиком, сколь официально б ни были облачены иначе – в городские костюмы, нарядные платья к чаю, не имеет значения – пялились там на обутого гостя. Посреди городка в самом разгаре было некое громадное подземное строительство, граждане стояли на эстакадах и мостках, глядели в бетонные провалы, заполненные паровыми машинами, тягловыми животными и обломками. Будучи спрошены о предназначении, они хмурились, озадаченные, как будто не вполне расслышали посетителей.

– Дом, – отвечали некоторые, – это дом. А там, откуда вы, дом – что такое? – Но убредали прочь, не успевал кто-нибудь из парнишек им ответить.

В моряцкой таверне возле порта – одном из тех притонов, к отысканию коих везде, куда б ни заносило ребят, у него был верный нюх, – Цып Противолет повстречался с каким-то темным морским отщепенцем, утверждавшим, будто он – выживший с фрегата Е. К. В.[45] «Мегера», разбившегося у острова Амстердам тридцатью годами ранее.

– Унылое место. Спасли нас лишь через много месяцев. Ничем не отличается от корабельной службы… ох, качки нет – это да, чуть больше рыбы в рационе, как можешь себе представить… А так продолжаешь стоять вахту, кубрик делишь с теми же, кого уже научился терпеть, или ненавидеть, или то и другое одновременно, что, если с точки зрения чистого выживания, оказалось громадным благословеньем – вообрази, если б старушка «Мег» была пассажирским судном, полным чужих людей, – из нас половина б поубивала другую половину в первую же неделю, да еще и слопала б их в придачу. Но четыреста нас выкарабкались.