К тому же у них было немало других забот. Одной из них был неизвестно зачем недавно прибывший из ставки жандармский штабс-капитан[76] Вельбицкий. В прибывшем вместе с ним предписании было указано о необходимости оказывать ему всяческое содействие, но ни слова не говорилось о характере данного ему поручения. Сам же Вельбицкий производил впечатление человека легкого и даже, можно сказать, игривого нрава. Несмотря на голубой мундир и обычное среди офицеров к нему предубеждение, он быстро сошелся с полковым обществом. Рассказал множество свежих историй и скабрезных анекдотов, и всегда с готовностью выслушивал таковые в ответ, сопровождая особенно удачные заразительным хохотом. Особенно близко он сошелся с продолжавшим оставаться в полку американским репортером Мак-Гаханом и полковым адъютантом Линдфорсом-старшим. Их часто можно было видеть вместе, объезжающими окрестности. Причем поручик, как правило, выполнял поручения начальства, журналист собирал материал, а жандарм… да кто его знает, чем он был занят!
Война между тем продолжалась своим чередом. Недолгое затишье после сражения у Кацелева и Аблаво сменилось лихорадочной деятельностью. Османскую армию принял прибывший из Стамбула Сулейман-паша, получивший вместе с назначением твердый приказ: отбросить противостоящий ему Рущукский отряд и деблокировать осаждённую Плевну.
Русское командование, в свою очередь, было полно решимости этого не допустить и с целью определения направления главного удара османов решило провести несколько рекогносцировок. Одна из них была поручена командиру Нежинского полка Тинькову. Как это обычно бывало, выделенный ему отряд состоял из надерганных отовсюду подразделений, командиры которых, в большинстве своем, в первый раз видели друг друга. Две роты были из его полка, три из Болховского, а также четыре сотни тридцать шестого Донского казачьего и два эскадрона Лубенского гусарского полков. Кроме того им было придано два орудия из Донской батареи и две картечницы прикомандированные к болховцам.
Вся это сборная солянка двинулась по направлению к деревне Костанце, имея целью выяснить, нет ли там главных сил неприятеля. Впереди двигались две сотни донцов, затем гусары с артиллерией, после них остальные казаки и пехота. Дорога проходила по довольно ровной местности, что не часто случалось в этих местах, однако с двух сторон была стиснута глубокими оврагами, и если бы какой-нибудь решительный турецкий командир обнаружил эту движение и устроил там засаду, нашим могло прийтись худо.
Первыми, впрочем, неприятеля нашли казаки. Подойдя к распадку, на дне которого протекал Соленик, они заметили небольшой турецкий отряд, состоящий из пехоты и конницы. Причем конница уже перебралась через реку, представлявший собою скорее широкий ручей, нежели серьезную водную преграду, а пехота, которой вода приходилась по пояс была еще занята форсированием ее. Командовавший авангардом подъесаул Родионов, недолго думая, выхватил шашку из ножен и крикнув своим казакам: — В атаку марш-марш,[77] — первым полетел на врага. Станичники, разумеется, последовали за ним и, подбадривая себя свистом и гиканьем, яростно обрушились на врага. Турецкие кавалеристы, совершенно не ожидавшие нападения, едва успели схватиться за свои винчестеры, как на них налетела атакующая лава. Немногим из них удалось сделать хотя бы по выстрелу до той поры, когда подскакавшие казаки перекололи их пиками. Но абсолютное большинство, и, не подумав о сопротивлении, бросились назад в реку, в тщетной попытке спастись. При этом они смяли и расстроили своих же пехотинцев, да так, что в воде и на берегу образовался затор из паникующих черкесов, албанцев и аскеров, так что нельзя было и думать об отражении русского нападения.
Поведя казаков в бой, Родионов, впрочем, не забыл послать нарочного к Тинькову, с известием о сложившейся ситуации. Полковник, чертыхнувшись про себя, приказал пехоте ускорить шаг, и послал лубенских гусар поддержать казачью атаку. Однако, когда эскадроны подошли к месту схватки, все было уже кончено. Османы были большей частью порублены, многие, в попытке спастись, утонули в Соленике, и лишь некоторым удалось спастись. И теперь эти счастливчики со всех ног бежали к деревне, оглашая окрестности паническими криками.
Тем временем, поймавший кураж подъесаул решил не терять ни секунды. Обе казачьи сотни сходу переправились через реку и на рысях пошли к Костендже. Увлеченные всеобщим порывом гусары последовали за ними, так что когда пехоты вышла, наконец, к берегу, русские кавалеристы были уже на окраине деревни.
Как оказалось, она тоже была занята небольшим турецким отрядом, но если у переправы османы были застигнуты врасплох и не смогли оказать должного сопротивления, то в Констанце турецким офицерам удалось сохранить порядок, так что когда донцы и лубенцы ворвались в деревню, их встретили дружные залпы засевших в домах аскеров. Их огонь оказался настолько плотен, что атакующие были вынуждены развернуть коней и, неся потери, спешно выйти из боя.
Турецкий командир, очевидно, не подозревая, что атаковавшие его казаки являются лишь вражеским авангардом и, до крайности ободренный своим успехом, тут же решил его закрепить и приказал своим аскерам перейти в контратаку. Развернувшись в густую цепь, они примкнули штыки и решительно двинулись в сторону переправы, полные решимости отогнать дерзкого противника. Хорошо зная, что после переправы через Соленик русским придется подниматься по достаточно крутому подъему, османы рассчитывали, что те замешкаются и будут расстреляны сильным ружейным огнем.
Тиньков, наблюдая за происходящими за рекой событиями, недовольно нахмурился. Бой завязался как-то спонтанно, бестолково и, что особенно его бесило, без приказа. Нужно было что-то делать, или идти вперед и поддержать свою конницу, или же встретить противника на берегу Соленика и продолжать дело от обороны. В этот момент к нему подскакал подпоручик Линдфорс и принялся что-то горячо говорить, оживленно при этом жестикулируя. Полковник помнил его еще по делу у Езерджи, а потому внимательно выслушал. Некоторое время, он хмурился, несколько раз в нерешительности трогал себя за ус, но, затем хитро усмехнулся и начал быстро отдавать приказания. Повинуясь ему, солдаты двух рот заняли склоны соленикского оврага, а подпоручик поскакал к своей команде.
Тем временем, так и не получившие поддержки казаки и гусары спешно отошли к реке, после чего получили приказ спешиться и занять оборону на ее берегу. На самом деле это не так просто, как может показаться на первый взгляд. Всаднику надо слезть с коня, отдать его коноводам, а тем найти для порученных их попечению лошадей безопасное место. Оказавшимся же пехотинцами казакам и гусарам построиться и быть готовым к непривычному для них виду боя. Все это заняло немало времени, которое наступающие турки не теряли зря. И скоро на противоположный русским берег вышли густые цепи солдат в синих мундирах.
— Будищев, — раздался совсем рядом с залегшим за большим камнем Дмитрием истошный крик, — тебя, их благородия требуют!
— Кому Будищев, а кому господин унтер-офицер, — пробурчал тот, недовольно глядя на посланца.
Однако молодой артиллерист из взвода скорострельных орудий ничуть не испугался и побежал обратно, не дожидаясь ответа. Делать было нечего и унтер, подхватив винтовку, двинулся к картечницам. Те уже были сняты с передков и стояли, хищно нацелив свои стволы на приближающегося противника. Рядом с Линдфорсом и Самойловичем стоял Мак-Гахан, что-то строчивший в записную книжку и какой-то левый штабс-капитан, неизвестно откуда взявшийся.
— Господин штабс-капитан, — отдал честь Дмитрий, — разрешите обратиться к господину подпоручику.
— Изволь, — удивленно уставился тот на него и что-то добавил по-немецки.
— Младший унтер-офицер Будищев, по вашему приказанию…