— Я не могу это принять!
— Ну, конечно, можете.
— Нет, ни в коем случае!
— Елки зеленые, это еще почему?
— Это слишком дорого стоит!
— Дороже чем жизнь моего друга? Леха, блин, ты чего молчишь! Немедля уговори девушку принять этот скромный подарок и порадовать нас всех своим красивым видом.
— Ваш друг вовсе не обязан мне жизнью! — строго прервала его Геся. — И вообще, я считаю себя не вправе принимать такие дорогие подарки от посторонних. У меня ведь есть жених!
— Кстати, о женихе, — нимало не смутившись, продолжал Дмитрий. — Ему наверняка будет приятно увидеть вас в новом платье, а не в этом балахоне! Давайте договоримся так, вы возьмете эти ткани в подарок, а Николай при случае вернет мне его стоимость. Он парень не бедный и его это не разорит.
— Ну, я даже не знаю…
— В общем, вы как хотите, а я этот хабар назад не потащу! Не желаете иметь платье — воля ваша. Я немедля раздам это раненым, и завтра они все будут щеголять в бархатных портянках!
— Это не бархат, — поправила его Геся.
— Да мне пофиг!
— Хорошо, — сдалась девушка, — я согласна, но с тем, что я обязательно верну вам деньги.
— Базара нет! — довольно закивал унтер. — Показывайте где ваша комната, я немедля доставлю его на место.
Быстро управившись, Дмитрий вернулся к Лиховцеву и застал его в мрачном настроении. Он стоял неподалеку от входа и чертил костылем какие-то палочки на снегу, как будто пытался что-то написать.
— Ну, мне пора, — попытался попрощаться Будищев, но приятель его остановил.
— Погоди, я должен тебя спросить.
— Валяй.
— Мне, право, неудобно…
— А короче?
— В общем, мне показалось…
— Когда кажется — креститься надо! Что еще случилось?
— Мне показалось, что ты оказываешь знаки внимания невесте нашего друга Штерна! Я хочу заметить, что если это так, то это совсем не по-товарищески!
— Не фига себе, у тебя предъявы!
— Боже, как меня иногда раздражает твой жаргон! Но все же послушай, Геся очень славная девушка и мне бы не хотелось, чтобы ты ее обидел. Она бросила все, чтобы быть поближе к Николаю. Пренебрегла мнением родных и молвой. Здесь она настолько самоотверженно ухаживает за ранеными, что это не может не вызывать уважения. К тому же она проявила при этом столько старания и способности к учению, что ее даже перевели из санитарок в сестры милосердия, а это совсем не частый случай, поверь мне! Я не понимаю, почему Штерн до сих пор не прибежал сюда, поскольку на его месте сделал бы это немедленно, как только узнал…
— У тебя есть шанс! — хмуро прервал его излияния Дмитрий.
— Прости, но я тебя не понимаю…
— Колька женился.
— Что ты такое говоришь? Как? Когда? На ком?
— Отвечаю по порядку. Говорю я чистую правду. Случилось это, примерно за неделю до начала рождественского поста. Избранницей его стала тоже очень славная болгарская девушка по имени Петранка, дочь одного местного куркуля. Венчал их отец Григорий, а посаженным отцом был Гаршин. Несмотря на то, что мнение господ-офицеров разделилось, полковник дал добро и свадьба состоялась.
— Невероятно!
— Что, невероятно? Что Николаша забыл о Гесе, едва увидел перед собой новую юбку? Прости, но мне казалось, что ты лучше знаешь характер своего приятеля.
— Ты так спокойно об этом говоришь.
— Слушай, Леха, ну а что такого-то? Сам верно знаешь, бывает, взглянул в глаза девушке и башню напрочь сорвало! Нет, я все понимаю, Геся реально классная девчонка, и мне ее ужасно жаль, а Коля наш, тот еще чудак на букву "м", но сделать-то все равно ничего нельзя! Поэтому, говорю прямо, если она тебе нравится, то почему нет? Мы живем один раз, а сейчас вообще на войне. Она все спишет!
— Что за глупости ты говоришь! Геся любит Николая, а я люблю Софью, и она ждет меня!
— Прости, дружище, — покачал головой Дмитрий, — это не я говорю глупости!
— Что ты имеешь в виду?
— Скажи мне, ты уже написал госпоже Батовской, что теперь всю жизнь будешь ходить с элегантной тросточкой?
— Тебя это не касается! — задохнувшись от злости, отчеканил Лиховцев. — И вообще, не смей никогда говорить о моей невесте подобным тоном.
— Значит, не написал, — вздохнул Будищев и вдруг резко развернулся.
Из дверей госпиталя вышли два хорошо одетых господина, и проследовали мимо, перебрасываясь на ходу короткими фразами на смутно знакомом Дмитрию языке. Впрочем, проведя столько времени на рынке в нем немудрено было опознать идиш.
— Это что у вас тут, за посетители? — не без удивления в голосе спросил он.
— Кажется, вчера привезли раненого коммивояжёра или кого-то в этом роде, — отрывисто буркнул, все еще чувствовавший себя обиженным Алексей.
— О, как! И где этот бедолага попал под пули?
— Не знаю. Я вообще, об этом случайно узнал, от… неважно от кого.
— Понимаю, — вздохнул унтер. — Ладно, Леха, не дуйся на меня. Сам знаю, что язык у меня иной раз как помело, но мы ведь друзья, а врать друзьям вообще последнее дело.
На другой день, Дмитрий снова увидел этих господ, выходившими из канцелярии цесаревича. Точнее сказать, они не вышли, а выбежали, причем вид у них был довольно испуганный. Следом раздался грозный рык, в котором люди, довольно прослужившие в ставке, безошибочно определили голос великого князя.
— Негодяи! Воры! Мерзавцы! Всех в Сибири сгною!
Услышав эту филиппику, все тут же попрятались и лишь караульные, которым бежать было не положено по службе, застыли подобно каменным изваяниям.
— Что случилось? — удивленно спросил у знакомого писаря Дмитрий.
— Их императорское высочество бушуют! — пожал плечами солдат, как чем-то само собой разумеющимся.
— И часто он так?
— Сашка-то? Нет! Он все более смирный, так уж если выведут из себя, тогда… ой.
Тут, работник пера и чернил, видимо сообразил, что назвал цесаревича — Сашкой, и что это может плохо кончится, особенно если дойдет еще до кого-нибудь.
— И кто же нашу надежду на светлое будущее так наскипидарил? — с деланным безразличием спросил Будищев, сделав вид, что не придал оговорке писаря значения.
— Известно кто — жиды! — буркнул рыцарь чернильницы, проклиная свою словоохотливость.
— Эти могли!
— Вот что, некогда мне с тобой тут, — заторопился писарь, с опаской поглядывая на унтера, но тот преградил ему путь.
— Да ладно тебе! — миролюбиво улыбнулся Дмитрий, — Рассказывай, в чем дело-то?
— Да ни в чем! Эти жиды продовольствие поставляют нашему корпусу, да видать огорчили его императорское высочество. Ну, вот он их и обласкал!
— Думаешь, сильно провинились?
— Слышь, кавалер! — изумился солдат. — Ты что с Луны упал? Или гнилые сухари никогда не попадались, или голодать не приходилось?
— Ну, мне-то приходилось, а вот цесаревичу-то что с того?
— Э, брат, не скажи! — даже обиделся писарь. — Александр Александрович о простом солдате завсегда заботу имели. И будь их воля, разговор бы с этими шаромыжниками короткий приключился.
— Это у наследника престола воли нет?
— Тут не так все просто! Прежним жидам, подряды им сам главнокомандующий повелел отдать, там вообще не поспоришь. Да только товарищество ихнее разорилось, да так что ни шиша не получив, наше казначейство еще и должно осталось, а концов теперь не найти! Слыхал может про Грегера с Горвицем?
— Слыхал.
— Вот-вот, а других то все равно нет, жулик на жулике сидит и вором погоняет. Эти, господа офицеры сказывали, хоть немного бога боятся, а другие и вовсе живоглоты!
— А эти значит честные?
— Нашел честных! Ворье первостатейное, но с понятием! Всем кому положено поднесли, никого не обидели.
— И цесаревичу?
— Ты дурак что ли! Александр Александрович за таковое сам бы не побрезговал в рыло дать, однако же, он не один. А генералы у него тоже люди, и всем жить хочется!
— Дела!
— А ты думал! Это тебе не турок сонных вязать, тут соображать надо!