— Чего уставилась? — буркнул он, едва не подавившись.
— Хочу и смотрю, — заявила в ответ девушка.
— Хочешь и просто смотришь? — схохмил он в ответ, припомнив анекдот.
— Может, и хочу, да не с тобой, — ничуть не смутилась от двусмысленности Машка.
— А чего так, рылом не вышел? — поинтересовался Дмитрий не без досады в голосе.
— Да лицом-то вроде и ничего, — задумчиво протянула деревенская красотка, — руки только вот не оттуда растут. Видать, и остальным ничего не умеешь.
— А ты попробуй.
— Было бы чего пробовать, — фыркнула девушка. Затем, отсмеявшись, спросила: — в городе-то, чем занимался?
— Охранником был, ну и так, по шабашкам.
— Это чего такое?
— Ну, как тебе объяснить, где проводку починить, где розетку поменять. Антенны еще устанавливал.
— Хорошо зарабатывал?
— На жизнь хватало.
— Не женат?
— Да нет, покуда.
— Вот и я говорю — негодный.
Кровь бросилась парню в лицо и он, разозлившись, отвернулся.
— На себя посмотри, рябая как картошка!
Ну и что, зато все при мне, и не дура, не то, что некоторые, — не осталась в долгу девушка и, подхватив кувшин с молоком, зашагала домой, качая бедрами. Затем обернулась и уничтожила: — Так вроде и не глупый, а дурак дураком!
Дмитрий не хотел смотреть ей вслед, но глаза против его воли то и дело возвращались к гибкой фигурке в сарафане. И потом еще долго перед глазами вставали волнующие извивы девичьего тела, а конопушки на лице казались даже милыми. Впрочем, история на этом не закончилась. Когда он, отогнав стадо в деревню и повечеряв в очередном доме, возвращался домой, то есть к сеновалу, в котором обычно ночевал, дорогу ему преградили трое парней.
— Слышь, убогий, — обратился к нему крайний — коренастый крепыш с густой шевелюрой пшеничного цвета, — ты, говорят, к нашим девкам подкатывать начал?
— И что? — вопросом на вопрос ответил пастух и сдвинулся в сторону, не давая обойти себя со спины.
— А ничего, — осклабился второй, худой как жердь, с длинным чубом непонятного цвета, — сейчас узнаешь, чего!
Третий — огненно-рыжий парень, сплошь покрытый веснушками, помалкивал, упорно пытаясь зайти своему противнику в тыл. Дмитрий сразу понял, что дело пахнет неизвестным никому в деревне керосином, и решил действовать. Быстро шагнув к продолжавшему распалять себя криком Чубатому, он коротко без замаха двинул ему кулаком в солнечное сплетение, заставив переломиться от боли и неожиданности, перегородив этим дорогу крепышу. Рыжий, видя такой поворот событий, кинулся вперед, но тут же запнулся о подставленную ему ногу и сбил-таки с ног своего незадачливого товарища. Коренастый поначалу немного завис от неожиданности, но затем быстро обошел кучу-малу из своих приятелей и попытался достать Митьку-дурачка кулаком, но тот несколько раз ловко увернулся, а затем и вовсе учудил: встав, как журавль, на одну ногу, другой неожиданно сильно двинул своего врага в голову. Такой подлости тот и не ожидал и отлетел в сторону, сломав по пути плетень. Ни прошло и минуты, как деревенские парни, вздумавшие проучить "городского" лежали на земле, а раскидавший их Дмитрий, насвистывая, пошел прочь.
С этого момента жизнь его начала стремительно меняться. Для начала, мальчишки, с которыми он гонял стадо, безоговорочно признали его авторитет. До сей поры, он был для них лишь почти бесполезным помощником и мишенью для шуток, но на следующее же утро, они смотрели на него практически с благоговейным почтением. Припомнив, как он бедствовал без обуви, они притащили ему лапти с онучами. Где они их стащили, Дмитрий не спрашивал, но с удовольствием обул обнову. Онучи, как оказалось, наматываются точно так же как и портянки, а этим "искусством" он владел. Некоторая заминка случилась с завязками, но с помощью мальчишек справился и с этим.
Затем к нему на пастбище заявилась депутация деревенских парней. Поначалу он думал, что предстоит новая драка и многозначительно взял в руки предусмотрительно выломанную для такой цели дубинку.
— Ты это, не балуй, — немного растеряно протянул давешний крепыш, — мы с миром пришли.
— С каким еще миром?
— Слышь, Митька, не серчай. Сегодня подрались, завтра помирились — дело житейское.
— Втроем на одного?
— Да ты что! — оскорбился парламентер, — у нас в деревне сроду такого паскудства не было. Всё один на один решилось бы…
— Ага, — с нескрываемым злорадством протянул один из парней, не принимавших участия во вчерашних событиях, — решилось бы, коли он вас метелить не начал!
Услышав это, все присутствующие дружно засмеялись. Крепыш, как видно, был до сих пор первым парнем на деревне и его оплошке многие обрадовались.
— Ладно, — махнул рукой Дмитрий, отсмеявшись вместе со всеми, — чего хотели-то?
— Ты, это, будешь с нами против зареченских биться?
— Каких таких "зареченских"?
— Ну так за речкой две деревни — Климовка и Мякиши, они наш верх признавать не желают!
— А должны?
— А как же! Наше Будищево завсегда верх держало, супротив прочих деревень.
— Что-то больно маленькое оно у вас.
— Тут видишь, в чем дело, — помрачнели переговорщики, — прежде-то наше село куда как больше было. Оттого и дом господский у нас, и церковь. Потому, наш верх должон быть, а они это признавать не желают!
— И что же случилось, что вы так захирели?
— Чего-чего, дом господский загорелся.
— Это бывает, если пожарную безопасность не соблюдать, а вы тут при чём?
— При чём — не при чём, а только из города исправник приехал со стражниками, да половину мужиков и повязал. А дальше, кого по суду в Сибирь упекли, кого барин в иные деревни переселил…
— Понятно, а усадьбу-то барину за что подпалили?
— Не знаю, — насупился крепыш, — то давно было…
— Известно за что, — снова вмешался парень, поднявший прежнего главаря на смех, — больно много девок перепортил, старый хрыч. Ладно бы своих дворовых пользовал, а то и на деревенских полез.
— Помогло?
— Чему помогло?
— Ну, перестал девок портить?
— Да какое там! Нет, поначалу остепенился чуток, а потом опять за старое. Так и паскудничал, пока волю не объявили.
— То дело прошлое, — вмешался крепыш, — лучше скажи, пойдешь с нами против зареченских?
— А что?
— Да ничего, просто уж больно ты ловко лягаешься! Прямо как у моего крестного жеребец… Ты не думай, там все по-честному, бьемся стенка на стенку, пока супротивники не побегут. Ежели до крови дошло, можно падать — лежачих не бьём.
— Ладно, там поглядим, — усмехнулся Дмитрий, — тебя как зовут-то?
— Ероха, — представился крепыш, — а это вот Семка, Пашка…
Ритуал знакомства закончился крепкими рукопожатиями, и расстались молодые люди почти друзьями. Приятные сюрпризы на этом не закончились. Когда настало время обеда, одна из доивших коров женщин — довольно привлекательная еще молодуха, по имени Дарья, подошла к пастуху и помимо обычного молока, лукаво улыбнувшись, протянула порядочный узелок. В нём было завернуто несколько вареных картох и кусок крепко солёного сала. Жившему в последнее время впроголодь Дмитрию угощение показалось царским и, наверное, поэтому он насторожился.
— Что-то больно щедро, — удивленно спросил он.
— Ты, ежели неголодный, так я унесу, — певучим голосом протянула молодуха.
— Голодный-голодный, — поспешно заявил парень и взялся за еду.
— И впрямь, оголодал, — усмехнулась Дарья, наблюдая за тем, как он запихивается. — Не торопись, еще подавишься, чего доброго.
— Слушай, тут вчера на меня одна так же смотрела, — не переставая жевать, пробурчал он, — а потом трое гавриков на разборки пришли.
— Сам виноват.
— Это чем же?
— А ты почто Машку рябой обозвал?
— А какая она еще? Вся в конопухах!
— Вот-вот, в конопушках, стало быть — конопатая, а не рябая. Рябые — это с оспинами! Вот она и пожалилась на тебя брату.
— Ишь ты! А я и не знал.