Иван долго молчал. Смотрел вдоль строя, и я видел, как он переводит взгляд с моих воинов на тех, кого мы только что объехали. Потом обратно.

— Это всё из Александрийска? — наконец спросил он.

— Все, князь, — сказал я.

— Сколько это стоит?

Я назвал цифру, на что он ничего не сказал, только сглотнул. Наверняка он вскоре вспомнит слова бояр о моих несметных богатствах, на которые многие хотят наложить лапу.

— Дмитрий Григорьевич, — произнёс с уважением Иван, — благодарю.

И тронул коня.

Объезд закончился к полудню. Мы вернулись на холм и, пока Ощера с дьяками дописывали роспись наказаний, а воеводы разъезжались к полкам сводить людей к середине поля, я спешился и размял ноги. Ива подъехала ближе.

— Мамона жалко, — сказала она.

— Кого?

— Людей его. Они же не виноваты, что он такой.

— Не виноваты, — согласился я. — Поэтому в Казани я его людей переведу в другой полк, а Мамон пусть идёт в обозе один со своими аргамаками. Но это в Казани. Сейчас нельзя.

— Почему?

— Потому что сейчас все смотрят. И видят, что Великий князь наказал боярина. А в Казани Великого князя не будет, и то, что я отменил его указ, он узнает, когда мы будем слишком далеко.

— Но когда мы вернёмся, он же вспомнит и…

— И пусть. — перебил я сестру. — Иван не станет из-за этого долго гневаться. Тем более, я воевода над войском и если понадобится смогу придумать что сказать, и объяснить отмену его приказа.

Ива посопела, но спорить не стала.

Войско сводили к середине поля больше часа.

Тридцать тысяч человек на одном месте — это было захватывающее зрелище.

Потом по рядам пошли сотники, и шум начал стихать. И вскоре стало совсем тихо.

Иван выехал на край холма.

Я остался позади, шагов на двадцать, рядом с Шуйским и Холмским-младшим. Так было договорено, что ему говорить одному.

Речь у него была заготовлена. И набрав воздуха, он крикнул.

— ВОИНЫ РУССКИЕ! — голос у него ещё ломался. Сорвался на втором слове, и по первым рядам прошёл шорох… не смех, нет, просто люди переглянулись. Я заметил, как у Ивана напряглась спина. И как он пересилил это, набрал ещё воздуха и заговорил снова, уже ровнее.

— Двести тридцать лет назад на эту землю пришёл Батый!

В этот миг наступила тишина.

— Он сжёг Рязань. Он сжёг Владимир. Он сжёг Москву, и на том месте, где я сейчас стою, был пепел. Он угнал в полон столько людей, что в Сарае русских рабов было больше, чем татар. И с того дня каждый князь на Руси ездил в Орду за ярлыком. И стоял на коленях. Мой прадед ездил. Мой дед ездил. Великий князь Дмитрий Донской, что разбил Мамая на Куликовом поле, после победы всё равно платил дань!

Он сделал паузу, и я услышал, как кто-то в первых рядах глубоко выдохнул.

— Двести тридцать лет каждую весну матери в порубежных деревнях смотрели на полдень* («полдень» или «полуденная сторона» — потому что в полдень солнце стоит как раз на юге). Потому что оттуда приходили враги Руси. Двести тридцать лет слово «полон» узнавал каждый ребёнок раньше, чем слово «хлеб». Мой отец… — голос у него дрогнул, и он снова пересилил, — мой отец, Великий князь Иван Васильевич, первым сказал «нет». Он не поехал за ярлыком. Он сказал, что Москва не платит и за это его убили.

Он не сказал — кто. И правильно не сказал. Потому как мы уже использовали смерть Ивана Васильевича в войне с Великим Новгородом. Но все поняли и додумали так, как было нужно.

— Пять лет назад хан Ахмат пришёл на Суру с восемьюдесятью тысячами. Он пришёл напомнить нам, кто здесь хозяин. И там, на льду Суры, девять тысяч русских легли в снег, чтобы он этого не сделал. Девять тысяч! Многие из вас там были. Многие из вас там потеряли брата, отца, сына. Все имена Русь будет помнить в веках, ведь все они выбиты на камне, и камень этот стоит, и будет стоять, пока стоит Русь.

Шуйский рядом со мной шевельнулся. Он был на Суре и помнил то сражение.

— Ахмат лёг на Суре, — продолжил Иван. — Но Орда не сгинула. Сыновья его сидят в Сарае и в Укеке. Они грызутся между собой, как псы над костью. Пора воздать им по заслугам за наших предков и восстановить поруганную честь наших дедов… нашей земли… — он сделал паузу, чтобы следующее слово услышали лучше. — УБЛЮДКИ хана пошли на Литву, а не на нас, потому что боятся. Пока боятся. А что будет, когда перестанут? Когда вырастет новый Ахмат? Когда он соберёт степь и снова пойдёт на Русь?

Он выпрямился в седле и, пришпорив коня, прогарцевал поближе к войску.

— Я не хочу, чтобы мой сын ездил в Сарай. Я не хочу, чтобы ваши дети смотрели на полдень каждую весну. Я хочу, чтобы само слово «ярлык» забыли. Чтобы через сто лет никто на Руси не знал, что оно означает, и приходилось объяснять, как объясняют старую сказку. ПОЭТОМУ МЫ ИДЁМ В САРАЙ!

Первые ряды качнулись. Я видел их лица, видел, что слова западают в сердце.

— Добыча будет, — воскликнул он. — Богатая, и я каждому из вас в этом слово даю. И за кого мстить, у каждого из вас найдётся. Но идём мы за другим. Не за местью, а за тем, чтобы всё это закончилось. Чтобы в Сарае сидел не хан, а воевода Великого князя Московского. Чтобы степь от Дона до Яика знала одно имя, и имя это было русское. Мы идём положить конец тому, что началось двести тридцать лет назад на пепле, где я стою. И мы положим ЭТОТ КОНЕЦ!

— ДА! — крикнул кто-то из воинов.

— УРА-а-а! — подхватили ещё пара десятков. Но речь Ивана была не закончена, и чтобы наступила тишина я поднял руку, и выкрики стали стихать.

— Вас ведёт воевода Строганов, — продолжил Иван, и я почувствовал на себе взгляд тридцати тысяч человек. — Это он сразил Ахмата. Он взял Казань. — Он обернулся в мою сторону. — Я доверяю войско тому, кто ни разу не проиграл. Я знаю, что вы ему верите. Он приведёт вас в Сарай, и приведёт обратно. А я… я буду ждать вас здесь. На этом поле. И каждого, кто вернётся, я встречу сам. А за каждого, кто не вернётся, я буду молиться, и дети его будут расти на моём коште, как дети тех, кто лёг на Суре. Это моё слово, и оно крепче железа.

Он перевёл дыхание.

— ИДИТЕ С БОГОМ И ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ С ПОБЕДОЙ. ЗА РУУУСЬ!

Он выкрикнул последние слова так, что голос снова сорвался. А в следующий миг тридцатитысячное войско ответило.

Я такого рёва не слышал ни под Казанью, ни на Суре. Тридцать тысяч глоток разом, и земля под ногами загудела по-настоящему. «За Русь!» «За князя!» «Иван!» Копья пошли вверх, и по полю словно прокатилась волна. Сабли выхватывали из ножен и били о щиты. Кони шарахались… где-то заревели трубы. Варлаам у походной церкви перекрестился и поднял крест над головой, и клир запел, но его не было слышно.

Иван сидел на коне и смотрел на это. Он улыбался, видя такую картину.

Я же стоял позади и молчал.

Честно признаться, меня пробрало.

Рёв не стихал долго. Сотники не могли перекричать его, да и не пытались. Иван наконец поднял руку. Видимо подсмотрел у меня — не кричал, а просто поднял руку, как делал это я пару минут назад, и ждал. Постепенно поле начало стихать, и он развернул коня и поехал к нам.

— Хорошо, князь, — негромко похвалил я. — Очень хорошо.

На что он с благодарностью кивнул мне.

Шуйский подъехал с другой стороны, и хлопнул его по плечу так, что Иван качнулся в седле, и сказал что-то, чего я не расслышал. Иван засмеялся. А Ива за моей спиной молчала и, когда я обернулся, она смотрела на Ивана так, как я раньше не видел. Без насмешки. Потом поймала мой взгляд и отвернулась.

Через три дня выступаем.

Глава 3

POV .

Варлаам вернулся с Девичьего поля затемно. Он отслужил молебен, окропил стяги, благословил войско на богоугодное дело… но весь путь домой он думал о другом.